Анализ представлений о социально-классовой структуре постсоветского Кыргызстана: «средний» и «креативный» классы. Часть 1 (автор: Георгий Мамедов)

 

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

См. часть 2

 

Анализ представлений о социально-классовой структуре постсоветского Кыргызстана: «средний» и «креативный» классы

 

Георгий Мамедов

 

Введение

 

В течение последних двадцати лет социальный класс перестал существовать в общественном пространстве Центральной Азии не только как политическая категория, но даже как социологическая. Фигуры речи вроде «господствующий класс», «классовое самосознание» или «классовая борьба» неизменно вызывают у почтенной публики если не презрительное фырканье, то, как минимум, снисходительную ухмылку. В академических и публицистических текстах категория класса оказалась маргинализированной, и основные дифференцирующие линии прочерчивались по таким категориям, как элиты, нация, этнос, клан, сообщество, пол, возраст и т.п. Однако в начале третьего десятилетия неолиберальных преобразований понятие класса вернулось в общественный дискурс. В публицистических материалах, а также как самоидентификации определенной социальной группы стали использоваться фигуры «средний класс» и «креативный класс». Последняя стала модной во многом благодаря книге американского социолога Ричарда Флориды [1].

Ричард Флорида, привлекая существенный статистический материал и отталкиваясь от сомнительных теоретических построений [2], настаивает в своей книге на том, что к началу 2000-х годов в производственной структуре экономики США складывается новая конфигурация, позволяющая говорить о появлении нового социального «класса». «Класс» в данном случае – в кавычках, т.к. сам Флорида оговаривается, что своим новым определением он не пытается пересмотреть традиционное марксистское понимание класса, базирующиеся на отношениях собственности на средства производства и, таким образом, предполагающее наличие двух классов – класса собственников (капиталистов, буржуазии) и класса наемных работников (пролетариата). По мнению Флориды, «в наше время обобщенные категории «буржуазии» и «пролетариата», «капиталистов» и «рабочих» почти утратили свой аналитический потенциал», и в своем собственном определении класса Флорида делает акцент «на способах самоорганизации людей в социальные группы, а также на общей идентичности, основанной преимущественно на их экономической функции. Социальные и культурные предпочтения, модели потребления и социальная идентичность зависят именно от последней» [3]. Экономическая функция, по Флориде, определяется опять-таки не в связи с производственными отношениями, а спецификой профессиональной деятельности – «производство экономических ценностей в процессе творческой деятельности» [4].

Иначе говоря, «креативный класс» – это социологическое понятие, описывающее особенности трудовой деятельности представителей творческих профессий (искусство, шоу-бизнес), сферы высоких технологий (программистов, инженеров) и медиа-специалистов (журналистов, пиарщиков и маркетологов). Эти профессии составляют, по Флориде, «супер-креативное ядро». Трудовой деятельности в этих видах занятости соответствует особая культура потребления, досуга и социального поведения, которая и формирует в самом общем виде идентичность «креативного класса». Подобное понимание класса как набора культурных признаков, а не исторически обусловленных общественных отношений, объективированных в распределении капитала и институционализированных в частной собственности на средства производства, ставит класс в ряд других культурных идентичностей – гендерной, этнической, сексуальной.

Для марксиста подобная актуализация класса – не что иное, как явленное ложное сознание. Однако положительным аспектом подобной актуализации класса как идентичности является то, что с понятия «класс» и, соответственно, с классового анализа общественных явлений и процессов снимается двадцатилетняя постсоветская стигма и открываются возможности для политизации классовой принадлежности и ее дальнейшей актуализации уже в связи с анализом современных производственных отношений.

В данном тексте я попытаюсь осуществить две задачи. Первая будет заключаться в попытке разобраться, кто и почему идентифицирует себя со средним и креативным классами в постсоветском Кыргызстане, и как эти идентификации реализуются в сфере представлений.

Вторая задача заключается в деконструкции понятия «креативный класс» и выявлении иллюзорности его противопоставления «не креативным» классам посредством анализа современных производственных отношений, в котором основной акцент будет делаться не на специфику определенных профессий, культурного потребления и социального поведения, а на общие и типичные характеристики производственного процесса в условиях постфордизма.

 

Часть 1. Средний класс

 

«Мы все теперь средний класс»

 

Начнем со среднего класса. Сегодня наше представление о классовом делении общества определяется в большей степени культурой и сферой представлений, нежели собственно формами, в которых классовые отношения получают экономическое и юридическое оформление. Блеклые, в смысле репрезентации, числовые выражения капитала и легальные формулировки, фиксирующие права собственности, в обыденном сознании вытесняются репрезентацией потребления. Ранняя советская культура внесла свой существенный вклад в формирование подобной образности буржуазного класса. При упоминании слова «буржуазный» в памяти непременно возникают строчки Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» или кадры эйзенштейновской «Стачки».

Это чрезмерное внимание к культурным репрезентациям в осмыслении классового деления общества оборачивается типичной для современной ситуации иллюзией постклассового общества: исчезновение из сферы представлений образов толстых мужчин, курящих сигары и поедающих черную икру с золотой посуды, приравнивается к исчезновению буржуазного класса как такового.

В конце ХХ в. культурные герои буржуазии действительно сменились. Вместо узнаваемых и привычных Рокфеллеров и Фордов репрезентантами богатства и власти стали совершенно иные персонажи, вроде Стива Джобса, Билла Гейтса или Джорджа Сороса. В этих фигурах богатство и власть оказываются контаминированными не консерватизмом, жаждой наживы и нарочитой демонстрацией своего классового превосходства, а скромностью, стремлением к инновациям, обостренным вниманием к глобальным социальным и экологическим проблемам и щедрой благотворительностью.

С. Жижек называет эту новую буржуазию из сферы информационных технологий и финансовых спекуляций либеральными коммунистами, подчеркивая типичную для позднего капитализма парадоксальную схему собственного воспроизводства: «…либеральные коммунисты – это подлинные граждане мира. Это добрые неравнодушные люди. Их беспокоят популистские фундаменталисты и безответственные, жадные капиталистические корпорации. Они видят «более глубокие» причины сегодняшних проблем: именно массовая бедность и безысходность вызывают фундаменталистский террор. Таким образом, их цель не в том, чтобы заработать деньги, а в том, чтобы изменить мир, даже если это приносит им еще больше денег – что тут такого?!» [5].

Эти образы новой буржуазии, не опознаваемой как буржуазия, не ассоциируются в обыденном сознании с правящим классом, эксплуатацией и социальной несправедливостью, а воспринимаются как «свои парни», добившиеся всего самостоятельно и вопреки косному и бюрократическому порядку, но при этом сохранившие «скромность и человечность». Вспоминается давнишнее интервью высокопоставленной сотрудницы Фонда Сороса из Таджикистана, с восторгом рассказывавшей, что она стояла с Соросом в одной очереди в буфете. Или, как пишет Жижек о Гейтсе: «Главная черта Гейтса как образа состоит в том, что он воспринимается как бывший хакер, которому удалось «сделать это». И слово «хакер» должно быть понято здесь со всеми его подрывными/маргинальными/антиэлитарными коннотациями. Хакеры хотят нарушить ровную работу крупных бюрократических корпораций. На фантазматическом уровне основная идея заключается в том, что Гейтс – это подрывной маргинальный хулиган, который занял должность и надел костюм респектабельного руководителя» [6].

Вместе с традиционными образами буржуазии в сфере представлений маргинализируются или вовсе исчезают репрезентации ее антагониста – пролетариата. Это происходит на фоне собственно деиндустриализации в Западной Европе и США в результате переноса производства в страны третьего мира. Индустриальный рабочий класс становится просто невидимым, что производит иллюзию «конца труда». В Кыргызстане также имел место процесс деиндустриализации, вызванный, правда, не переносом производства в страны с дешевой и незащищенной рабочей силой. Эта деиндустриализация, последовавшая сразу за распадом СССР и разрывом всех функционировавших до этого экономических связей, оставила после себя не только вымирающие моногорода и огромные, превращающиеся в руины промзоны в крупных промышленных центрах, но и полностью деморализованные профсоюзы и другие формы рабочей культуры и самоорганизации. Эта минимизация репрезентации рабочего класса приводит к тому, что довольно большое число рабочих, которые сейчас заняты в отраслях промышленности, получивших развитие уже в период независимости (горнодобывающей и текстильной), оказываются невидимыми, так как не включены в традиционные форматы рабочей культуры – профсоюзы в первую очередь. Довольно распространенным штампом кыргызстанской общественной дискуссии является утверждение «рабочего класса у нас нет».

К числу неолиберальных аффирмаций, вроде тэтчеровской «Нет такого понятия, как общество. Есть мужчины, женщины и семьи», стоит добавить высказывание другого британского политика, лейбориста Джона Прескотта – «Мы все теперь средний класс». От привычных репрезентаций классов капиталистического общества остались только наиболее абстрактные и малозаметные юридические формулировки в трудовых контрактах и нули в суммах на банковских счетах. Владелец IT-компании может не сильно отличаться от рядового программиста, они могут быть на «ты», работать в одном опенспейсе, носить одинаковые футболки и в общественном сознании принадлежать к одному классу.

Это представление о классовой структуре общества, в которой классы-антагонисты слились в андрогинном «среднем классе», функционирует как культурное бессознательное неолиберальной эпохи. Для огромного большинства тех, кто считает себя «креативным классом» в Кыргызстане, безусловным культурным героем, например, является Стив Джобс. В отличие от Сороса или Гейтса, Джобс не был активным благотворителем и не участвовал в политике или социальном активизме, но именно его образ превратился в своеобразный архетип представителя «креативного класса», в котором эта эксплицированная аполитичность является важным фактором. Однако в формировании общественного представления о социально-классовой структуре и репрезентации классов в постсоветском Кыргызстане, помимо описанного выше культурного фона, конституирующее значение имеют и специфические факторы советской и постсоветской действительности.

 

Советский постсоветский средний класс

 

Согласно советскому обществоведению советское общество состояло из двух дружественных классов – рабочего класса и крестьянства, а также социальной прослойки – трудовой интеллигенции [7]. Для страны, официальной идеологией которой был марксизм-ленинизм, концепция «дружественных классов» кажется парадоксальной [8]. Однако в этом причудливом определении довольно точно отражена структура и суть общественных отношений в стране «победившего социализма». При сохранении культурных различий, заданных непреодоленной границей между городом и деревней, с одной стороны, и не устраненным различием между физическим и умственным трудом, с другой, но при отсутствии частной собственности на средства производства и, соответственно, класса собственников – общество было классовым, но без конфликта классов. Таким образом, марксистская категория класса, определяемая отношениями собственности на средства производства и являющаяся формой производственных отношений, и в советском обществознании и общественном сознании трансформируется в описательную, фокусирующуюся на культурных аспектах, категорию.

С распадом Советского Союза, введением свободного рынка и приватизацией общественной собственности неизбежно должны были появиться и антагонистические социальные классы. Неолиберальные преобразования экономики в начале 1990-х годов сформировали социально-классовую структуру, которая наиболее наглядно описывается формулой активистов движения Occupy Wall Street: 1% и 99%, в которой 1% – это наиболее богатые и могущественные олигархи, в собственности которых оказались промышленные предприятия и другие бывшие общественными инфраструктура и ресурсы. В условиях Кыргызстана этот 1% неотделим от государственного аппарата, – политики и бизнесмены в Кыргызстане это зачастую одни и те же люди [9]. Однако на уровне классового самосознания и общественных представлений водораздел между общественными классами проходит не между 1% богатейших собственников и 99% всех остальных граждан страны, а внутри 99%.

Относительно благополучная прослойка общества, благосостояние которой было обеспеченно еще в советское время, в условиях открытого рынка вступает в конкуренцию за общественные ресурсы и сохранение своего относительного благополучия с другими, менее благополучными социальными группами. Эту относительно благополучную группу и составляет «средний класс» – образованные городские жители.

По разным оценкам, которые, впрочем, не заслуживают особенного доверия, численность «среднего класса» в Кыргызстане составляет от 10% до 25-30% [10], и состоит он в основном из городских жителей.

Вопрос, который мы постараемся прояснить: как в Кыргызстане, в условиях кризисной постсоветской экономики, сформировался «средний класс», слой общества, который в представлениях как обывателей, так и политиков «покупает высококачественные товары, машины, путешествует по миру, пользуется услугами международного уровня, включая высшее образование. Они дают наибольший вклад в экономическое процветание страны» [11].

Одним из факторов, оказавших конституирующие влияние на формирование представлений о социально-классовой структуре в условиях постсоветского капитализма, по нашему мнению, являются культурные различия между советскими дружественными классами и прослойкой. Чтобы прояснить этот тезис, необходимо ввести комплексное понятие капитала, не ограничивая его лишь экономическим, который объективируется в деньгах и частной собственности. Пьер Бурдье выделяет три вида капитала: экономический, культурный и социальный [12].

В результате приватизации перераспределение экономического капитала коснулось не только промышленности и крупной инфраструктуры, но и жилого фонда. Кооперативные и государственные квартиры, дома и дачные участки стали частной собственностью, превратив в мелких собственников большую часть населения. В условиях рынка наибольшую капитализацию получила столичная недвижимость, которая и стала основным экономическим капиталом кыргызстанского среднего класса, сконцентрированного в основном в Бишкеке. Однако в формировании образа среднего класса в Кыргызстане, помимо этого экономического капитала, существенную роль сыграло перераспределение капитала культурного.

Культурный капитал, по Бурдье, может выступать в трех состояниях: инкорпорированном, т.е. неотделимом от тела носителя и проявляющемся во всей совокупности навыков, умений и привычек, к которым можно отнести владение языками, наличие/отсутствие акцента, эстетический вкус и т.п.; объективированном, т.е. представленным в форме культурных товаров – книг, картин, машин и т.п.; и в институционализированном, например, в форме образовательных квалификаций, ученых степеней и т.п.

Бурдье в примечаниях к статье «Формы капитала» указывает на следующее: «В относительно не дифференцированном обществе, в котором доступ к средствам присвоения культурного наследия распределен достаточно равномерно, инкорпорированная культура не выступает в качестве культурного капитала, т.е. в качестве средства приобретения эксклюзивных преимуществ» [13].

Это примечание достаточно точно описывает советскую общественную структуру. Классовые различия, носившие исключительно культурный характер, в то же время не были непреодолимыми и не выступали «средствами приобретения эксклюзивных преимуществ». Социальная мобильность между классами, чаще всего по линии крестьянство – рабочий класс – интеллигенция, обеспечивалась за счет активной модернизации и урбанизации (в особенности в 1960-е – 1970-е) и доступной и относительно унифицированной системы образования. Отличительной чертой советской общественной структуры было не отсутствие культурной, социальной и даже экономической дифференциации, а комплексные возможности по ее преодолению и интеграции. Возможность изменить свое социальное положение, а также возможность совмещать несколько социальных ипостасей, достигалась благодаря включенности людей различного социального происхождения и различного культурного поведения (хабитуса), сформированного в зоне частного (в первую очередь в семьях), в зоны общего, где формировался и приобретался до определенной степени унифицированный общий культурный капитал советского человека. Такими зонами общего выступали школа, институты и университеты, армия (для мужчин), детские лагеря и курорты, относительно унифицированные массовая культура и СМИ.

Яркой иллюстрацией отсутствия социальной дифференциации в присвоении и практике универсальной культуры в СССР может служить короткометражный фильм Шамиля Джапарова «Кочевье космонавта» (Киргизтелефильм, 1982). Главный герой фильма – мальчик, живущий в юрте с родителями-чабанами на высокогорном пастбище, который мечтает стать космонавтом. В стремлении к своей мечте, услышав разговор родителей, обсуждавших, чем питаются участники космической экспедиции, мальчишка высасывает зубную пасту из тюбика. Эта история в фильме лишена какой-либо экзотичности, трагизма (в духе «Девочки со спичками», мечтам которой не суждено сбыться) или флера «американской мечты» (несмотря на происхождение, трудом и нечеловеческими усилиями он своего добьется). Она рассказана как анекдот, забавное наблюдение, в котором сама легитимность подобной мечты у пастушьего сына не только не ставится под сомнение, но даже не обсуждается. Мечта стать космонавтом и потенция ее реализации органично вписаны в советское универсально-локальное бытие, очерченное в фильме примерами-метафорами: вечерней карточной игрой суровых чабанов за скромным ужином с распитием «Советского шампанского» (т.к. ничего другого на такой высоте не достать) и саундтреком из Аллы Пугачевой.

Сергей Абашин, исследуя семейные альбомы жителей таджикского села Ошоб, в которых оказываются разные типы само-репрезентаций, соответствующие различным формам жизни, приходит к выводу, что «…советская идеология предлагала местному населению различные способы освоения современности, разделяя ее на разные части. Такой раскол на «свое» и «чужое» внутри собственных представлений и практик совсем не обязательно имел конфликтную природу, но сам этот факт указывает на весьма противоречивый, гибридный, бриколажный способ конструирования своего «я», на его существование в рамках различных идентичностей» [14] . На фотографиях, относящихся к частной сфере (свадебные фотографии, например), ведущими оказываются аспекты локальных культурных идентичностей, а на снимках, фиксирующих участие в общественной жизни (школьные снимки, снимки, сделанные в крупных городах или за границей), на первый план выходят унифицированные представления, формируемые в общем культурном пространстве.

 

«Фрунзенцы» против «мырков»

 

В условиях капитализма и свободного рынка линии культурного разделения между городом и селом, между умственным и физическим трудом теряют свой условный характер. Границы, которые в силу наличия развитой общественной инфраструктуры были преодолимыми, а в распределении общественного блага – условными (например, интеллигенция и рабочие жили в одинаковых советских квартирах), в результате деградации всех общественных институтов стали приобретать характер непреодолимых рвов и к концу второго десятилетия неолиберальных преобразований оформились в общественном сознании как социально-классовые границы.

Инкорпорированная культура, а также культурные объекты и образование приобрели все черты культурного капитала. Наиболее весомым этот культурный капитал опять-таки оказался у образованного городского населения, имевшего наибольшие возможности по его присвоению в советское время. Таким образом, столичная недвижимость и культурный капитал образованного горожанина лежат в основе представления о среднем классе в постсоветском Кыргызстане.

В то же время в поисках работы и лучшего социального обеспечения жители сельских районов устремились в крупные города и в первую очередь – в Бишкек. Этот процесс начался еще в конце 1980-х годов. Вначале между коренными горожанами (фрунзенцами) и мигрантами пролегала институциональная граница, выраженная в институте прописки и возможности получения городской квартиры по очереди. Затем, с развитием практики т.н. «самозахватов» и распределения земель вокруг города под строительство частного жилья, эти границы стали частью постсоветского зонирования Бишкека. Горожане жили в микрорайонах и центре города, прибывающие же мигранты селились в т.н. «новостройках» – стихийно застраиваемых территориях вокруг Бишкека. Зачастую на этих территориях отсутствуют необходимые коммуникации и социальная инфраструктура, и их интеграция в городское пространство идет крайне медленно. Именно в этих условиях происходит обострение противопоставления города и села и, соответственно, городского и сельского образов жизни. Идентичность горожанина, выраженная в определенном хабитусе – навыках, компетенциях и культурных привычках, среди которых, например, можно выделить преимущественное русскоязычие, начинает функционировать как символически выраженный культурный капитал («городская культура»).

Как отмечает Бурдье: «В силу того, что социальные условия передачи и приобретения культурного капитала более скрыты, нежели условия передачи и приобретения экономического капитала, культурный капитал предрасположен функционировать в качестве символического капитала, т.е. оставаться непризнанным в качестве капитала и признаваться в качестве легитимной компетенции, в виде силы, влияющей на узнавание (или неузнавание)» [15].

Фактор узнавания/неузнавания связывает культурный капитал с понятиями идентификации и идентичности, т.е. наличие/отсутствие культурного капитала маркируется через принадлежность к той или иной группе, которая выражается в артикуляции идентичности этой группы. Далее Бурдье указывает на специфическую логику различения, которая, собственно, и лежит в основе извлечения дополнительной материальной и символической прибыли носителями определенного культурного капитала: «любая культурная компетенция (например, умение читать – в мире неграмотных) извлекает дефицитную ценность из своей позиции в распределении культурного капитала и приносит своему обладателю прибыль от различения» [16].

Эта логика различения и символический характер культурного капитала, связывающий его с идентичностью, позволяют нам под иным углом взглянуть на специфический бишкекский текст. Например, пейоративно окрашенное слово «мырк», используемое в отношении приезжих из сельской местности, служит примером описываемой Бурдье логики различения. Использование эпитета «мырк» в отношении человека не только и не столько указывает на его сельское происхождение, сколько призвано подчеркнуть, что он или она не обладает культурным капиталом горожанина, а соответственно, не имеет права притязать на определенные материальные и символические блага, эксклюзивно приобретаемые посредством этого капитала:

«Что такое, к примеру, обидное для многих понятие «мырк»? Айыльский житель? Нет. Ведь человек, живущий у себя на малой родине, на периферии, «мырком» не является. Он просто сельчанин. Провинциал в Бишкеке? Ближе, но не исчерпывающе. «Мырк» — это зазор между потерянной, материнской, традиционной органикой и неумением либо нежеланием приспособиться, стать частью современного Города во всей его сложности и противоречивости. «Мырк» — это состояние, причем временное, подвижное, преодолимое, ничего фатального в нем нет. Это как диагноз, однако, не приговор» [17].

Кроме негативной идентификации, культурный капитал столичного горожанина символизируется и в позитивной самоидентификации. Автор приведенной выше цитаты в другом интервью называет себя «фрунзенцем в третьем поколении», а приведенную выше цитату предваряет следующим замечанием: «Настоящих бишкекчан, как, допустим, тех же коренных москвичей, так мало, что многие их даже не принимают в расчет!» В этой фразе эксплицировано указание на эксклюзивность своего статуса и соответствующего ему символического капитала. В логике «фрунзенца» «мырк» имеет меньше (или вообще не имеет) прав на использование материальных и символических ресурсов города, но так как культурный капитал чаще всего функционирует в ином, нежели экономический, модусе – символическом, то и подобная оппозиция «мырк – фрунзенец» носит исключительно символический характер. «Фрунзенец» может только сокрушаться, что «от мырков проходу нет», но запретить им ходить по городским улицам, лечиться в городских больницах и учиться в городских школах ему не под силу?

Чтобы ответить на этот вопрос, еще раз обратимся к Бурдье: «Отношения присвоения между агентом и объективно имеющимися ресурсами […] опосредованы отношениями конкуренции […] между данным агентом и другими обладателями капитала, претендующими на те же блага. В этих отношениях формируется ситуация дефицита, а через нее генерируется социальная ценность ресурсов. Структура поля, т.е. неравное распределение капитала, определяет специфические последствия действия этого капитала, а именно: присвоение прибыли и способность навязывать законы функционирования данного поля, наиболее выгодные для капитала и его воспроизводства» [18].

Таким образом, обладатели культурного капитала заинтересованы в сохранении его эксклюзивности и стремятся ограничить ресурсы и пространства по его присвоению и использованию другими агентами. Бишкекские «новостройки» появились в результате распределения экономического капитала между коренными горожанами, ставшими собственниками квартир, и приезжими людьми, вынужденными самостоятельно осваивать под жилье территории вокруг города. Однако «новостройки» существуют уже больше двадцати лет, большая часть этих поселений признана частью города, но развитие инфраструктуры на этих территориях и их интеграция в общее городское пространство идет не только крайне медленно и неудовлетворительно, но даже не является приоритетной задачей для городских чиновников и депутатов. И эта ситуация является уже эффектом распределения культурного капитала и его работы по «навязыванию законов функционирования данного поля, наиболее выгодных для капитала и его воспроизводства».

Наиболее показательным примером подобного «навязывания» является городская политика Бишкека. «Бишкек – креативный город» – с программой под таким названием одерживает победу на выборах в городской совет (кенеш) партия СДПК [19]:

«Отличием концепции «Креативный город» является акцент на экономике знаний, который основан на интеллектуальной деятельности и высокой роли новых технологий. Экономика знаний формирует новые экономические модели, типы социальных отношений, культурные парадигмы. Она способствует выходу национальных предпринимателей на мировые рынки. В основе экономики таких городов лежит творческий класс, создающий технологии и возможности, а также формирующий культурный и экономический контекст города» [20].

«Креативный класс» – это идентичность, в которой также узнается специфический культурный капитал и проявляется логика различения. В отличие от идентичности «фрунзенца», в которой присутствуют ностальгические коннотации и которая отсылает к советскому опыту и памяти, «креативный класс» – это идентичность детей «фрунзенцев» – бишкекчан, не живших или живших во Фрунзе [21] совсем не долго. В отличие от «фрунзенца» эта идентичность более универсальна и отсылает не только к специфическому локальному культурному капиталу, но и к универсальному культурному капиталу современности, глобальности, который приобретается через приобщение к современным технологиям, средствам коммуникации и дискурсивным практикам. Однако, как и «фрунзенец», она противопоставлена «мырку». И если «фрунзенцы» формируют кыргызстанский «средний класс», то можно сказать, что «креативный класс» – это передовой отряд «среднего класса»: «Несмотря на его кажущуюся малочисленность, кыргызстанский средний класс является костяком нового слоя экономики, связанной с цифровыми технологиями» [22], или, как называет его Б. Кагарлицкий, «новый средний класс» – продукт глобализации и постмодернизации (информатизации) экономики.

В программе «Бишкек – креативный город» интересы и потребности группы, обладающей наиболее значительным культурным капиталом, получают приоритетное внимание городских властей и фактически приобретают статус интересов и потребностей города в целом, обеспечивая наиболее выгодное для обладателей этого капитала перераспределение материальных и символических благ.

Таким образом, символическое действие культурного капитала по структурированию политического поля выражается не в виде явной сегрегации горожан и приезжих, которая бы административным образом ограничивала права последних на пользование городской инфраструктурой, а в более скрытой форме, которая не де-юре, но де-факто закрепляет сегрегацию. Эта сегрегация проявляется в неравномерном развитии инфраструктуры между городом и «новостройками», ориентации культурных и социальных проектов на «городскую» молодежь, а не на людей из «новостроек», фактической маргинализации в сфере городской репрезентации большей части городских жителей, чья работа и жизнь оказались не связанными с «экономикой знаний и новыми технологиями».

 

ЧАСТЬ 2

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

 


[1] Florida R. The Rise of the Creative Class. And How It’s Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life. 2001. На русском: «Креативный класс. Люди, которые меняют будущее». Назад

[2] Флорида, например, упоминает «гей-индекс» городов, который натолкнул его на мысль о концентрации креативного класса, так же как и ЛГБТ, в определенных городах, развивающих определенную инфраструктуру, поддерживающих определенный уровень толерантности и приветствующих многообразие. Назад

[3] Флорида Р. Креативный класс. Люди, которые меняют будущее. М., 2007. С. 84-85. Назад

[4] Там же. Назад

[5] Жижек С. О насилии. М., 2010. С. 20. Назад

[6] Там же. С. 18. Назад

[7] Советский юридический словарь / Под. ред.: С. Братусь, Н. Казанцев, С. Кечекьян и проч. М., 1953. Назад

[8] «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» – из «Манифеста коммунистической партии», К. Маркс, Ф. Энгельс. Назад

[9] Например: имущество и финансовое состояние президента Кыргызстана А. Атамбаева является предметом постоянного интереса со стороны СМИ. До своего президентства Атамбаев активно занимался бизнесом и владел значительными активами – промышленным предприятием «Автомаш» и пансионатами. Сам Атамбаев свое состояние оценивает в 10 млн. долларов. Назад

[10] Например: В Кыргызстане «средний класс» составил 10% // Радио Азаттык. 2009. 28 сентября. Назад

[11] Средний класс и Интернет: еще не идиллия. Чем интересуется формирующийся средний класс Кыргызстана в Интернете // Слово Кыргызстана. 2013. 23 июля. Назад

[12] Бурдье П. Формы капитала // Экономическая социология: электронный журнал. 2002. Т. 3. № 5. С. 60-74. Назад

[13] Там же. С. 62. Назад

[14] Абашин С. Власть и фотография: визуальная репрезентация в имперской рамке // Неприкосновенный запас. 2012. № 4 (84). Назад

[15] Бурдье П. Формы капитала. С. 62. Назад

[16] Там же. Назад

[17] Эмиль Джумабаев: Бишкек деградирует под натиском мырков // Вечерний Бишкек. 2013. 12 июля. Назад

[18] Бурдье П. Формы капитала. С. 62. Назад

[19] Социал-демократическая партия Кыргызстана. Назад

[20] Из интервью депутата бишкеского Горкенеша от СДПК (Эльвира Сариева: «Креативный город» делает акцент на экономике знаний // Вечерний Бишкек. 2013. 27 мая). Назад

[21] 1 февраля 1991 года по решению Верховного Совета Киргизской ССР город переименован в Бишкек. Назад

[22] Средний класс и Интернет: еще не идиллия. Чем интересуется формирующийся средний класс Кыргызстана в Интернете // Слово Кыргызстана. 2013. 23 июля. Назад