Бишкек утопический: археология радикального воображения (автор: Георгий Мамедов)

 

Бишкек утопический: археология радикального воображения (автор: Георгий Мамедов)

 

Утопический пэчворк

 

Город и утопия неразрывно связаны. Идеальному общественному устройству, описываемому утопией, должна соответствовать столь же идеальная организация жизненного пространства. Яркий пример такой пространственно-идейной синхронизации – «Город Солнца» Кампанеллы. Совершенному, по видению автора, политическому строю и организации общественной жизни соответствует совершенный же сферический город, состоящий из семи кругов, пересеченных четырьмя радиальными улицами. Ранние утопические тексты вроде «Города Солнца» представляют собой в первую очередь упражнение в социологическом воображении, мыслительный эксперимент, а не программу или план действий. Между тем, некоторые градостроительные идеи итальянского священника-утописта XVII в. оказались востребованы в веке двадцатом. Использование Кампанеллой городских стен в просветительских целях – «во всем городе стены, внутренние и внешние, нижние и верхние, расписаны превосходнейшею живописью, в удивительно стройной последовательности отображающей все науки» – вдохновило известный ленинский «План монументальной пропаганды». Ленинский замысел, однако, в полной мере был реализован только в 1960-80-е годы, когда бесчисленное множество стен общественных и жилых зданий во всех городах и весях СССР были покрыты яркими мозаичными панно, прославлявшими советские идеалы – труд, научно-технический прогресс и дружбу народов.

Круглая схема «Города Солнца» также узнается в популярной градостроительной концепции начала XX в. – городе-саде англичанина Э. Говарда. Стройные и упорядоченные города-сады, по видению Говарда, должны были прийти на смену хаотичным и антигуманным капиталистическим городам. В городе-саде устранялись типичные для того времени трущобы, и обеспечивался равный доступ к общественным благам, в том числе зеленым зонам, за счет равной удаленности окраин от центра. Концепция города-сада обрела особую популярность после революции как пример эгалитарного, но символически нагруженного городского проектирования.

Обе эти концепции, источником которых является возрожденческое визионерство, присутствуют в структуре современного Бишкека. Для большинства горожан круглый жилмассив «Рабочий городок», построенный в начале 1930-х годов, и многочисленные советские мозаики – ничем не примечательные, обыденные элементы привычной городской среды.

Еще более обыденными и непримечательными кажутся советские микрорайоны Бишкека. Среднестатистический обитатель панельной пятиэтажки не задумывается о том, что его типовая квартира и рационально организованная среда микрорайона – прямое наследие революционного жизнестроительного утопизма 20-30-х годов. Концепция индустриального серийного строительства жилья и идея микрорайона как градостроительной единицы берут свое начало в дискуссиях о т.н. «социалистическом расселении» – формах организации жизненного пространства в условиях социализма, – которые активно велись советскими и иностранными архитекторами, планировщиками и экономистами в 20-е годы. Прекращены эти дискуссии были партийным постановлением «О работе по перестройке быта» (1930), в котором дискутируемые градостроительные концепции и принципы организации быта обозначались как «вредные, утопические начинания». Между тем, в основу советского проекта массового жилищного строительства, инициированного Н. Хрущевым в 1954 г., были положены принципы, впервые сформулированные в рамках этих дискуссий 20-х годов и зафиксированные в легендарном градостроительном манифесте Ле Корбюзье «Афинская хартия» (1933) – функциональное зонирование городского пространства, типовое проектирование и строительство, композиционная открытость жилых пространств.

Утопичность советского микрорайона, однако, не ограничивается реминисценциями авангардной архитектурной мысли 20-30-х годов. В качестве определяющей характеристики утопического мышления теоретики (Мангейм, Шацкий, Джеймисон) выделяют артикулируемую в утопии радикальную и бескомпромиссную альтернативу существующему порядку. Польский социолог Ежи Шацкий, ссылаясь на К. Мангейма, дает следующее определение утопической ориентации: «Мы будем считать утопичной лишь ту «трансцендентную по отношению к действительности» ориентацию, которая, переходя в действие, частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей» [1]. Хрущевский проект массового индустриального строительства жилья представлял собой не только радикальную альтернативу сталинской архитектурной эстетике (знаменитое постановление об излишествах), но в первую очередь – сталинской социальной политике. До 1954 года в СССР не велось масштабное жилищное строительство. Отдельная квартира считалась роскошью, большинство советских граждан жили в коммуналках, бараках, рабочих общежитиях. Утопическим горизонтом хрущевского замысла было обеспечение достойным жильем всех граждан СССР. Хотя горизонт так и не был достигнут, советская жилищная политика по праву считается одним из самых впечатляющих результатов советского социализма. В Кыргызстане только за первые десять лет (1955-1964) с начала массового строительства жилья переехали в новые дома или улучшили жилищные условия около миллиона человек – почти 40 процентов всего населения республики на тот период [2].

Бишкек утопический – это не идеальный город литературной утопии, стройная и целостная пространственная структура которого символизирует идеальный общественный строй, а скорее – своеобразный утопический пэчворк, сотканный из множества лоскутков, утопичность которых на первый взгляд практически не очевидна.

 

Продуктивная утопия

 

Один из самых ярких фрагментов утопической истории Бишкека – деятельность кооператива «Интергельпо». Однако связывание с утопией истории этого чехословацкого промыслового объединения, начавшего свою работу во Фрунзе (тогда еще Пишпеке) в 1925 году вызывает несогласие и даже протест у потомков первых коммунаров. Обыденным сознанием утопия воспринимается как досужая фантазия, идеализм и что-то принципиально не реализуемое. Участники «Интергельпо» же не были фантазерами, они занимались вполне конкретными делами – строили предприятия, дома, налаживали производство. Наследие «Интергельпо» в современном Бишкеке более чем материально – парк, клуб, здание действующей школы и даже крупный завод, возведенный на базе механических мастерских коммунаров.

Критика утопии как формы идеалистического мышления и фантазирования свойственна не только обыденному сознанию. Марксизм, отдавая должное утопическому социализму (Сен-Симон, Фурье, Оуэн), в то же время противопоставляет ему социализм как науку. Конструирование идеального общественного устройства сменяется критическим анализом действительности и определением в ней движущих сил изменения существующего порядка. В этой связи часто приводится известная цитата из «Немецкой идеологии»: «Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние» [3].

Попытки реализации утопических идей и программ всегда носили локальный характер и объединяли небольшие группы энтузиастов в коммуны, которые вскоре, под натиском внешних обстоятельств или ввиду внутренних противоречий, прекращали свое существование, – как сельскохозяйственные общины английских диггеров или многочисленные фаланги фурьеристов. Октябрьская революция и последовавшее за ней социалистическое строительство сделали возможным претворение в жизнь самых радикальных и визионерских утопических проектов, превратив огромную территорию первой в мире страны рабочих и крестьян в лабораторию для грандиозного эксперимента по созданию нового общества и нового человека. Утопическое преобразование действительности из индивидуальной интеллектуальной деятельности, типичной, по мнению Энгельса, для домарксова социализма, становится массовой деятельностью [4], а утопия в условиях советского социализма обретает новый аспект – продуктивность. Объективация утопического воображения происходит отныне не только и даже не столько в форме литературных текстов, но во множестве других форм – архитектуре, новых городских образованиях, бытовых, культурных и производственных практиках и т.п.

Таким образом, результаты активной практической деятельности «Интергельпо» свидетельствуют не против, а в пользу утопической трактовки истории кооператива, объединившего коммунистов и революционных рабочих. Кооператив и его работа были частью утопического эксперимента – строительства нового коммунистического общества. По свидетельствам самих коммунаров: «С огромным энтузиазмом встретили чехословацкие рабочие предложение об организации кооператива и о поездке в Советский Союз. Велико было стремление поехать туда, где братья по классу строят новую жизнь без помещиков и капиталистов» [5].

Советская утопическая практика заставляет марксистскую теорию вырабатывать более комплексные подходы к осмыслению утопического мышления. Эрнст Блох метафорически описывает диалектику утопического в марксизме как сочетание и взаимодействие «теплого» и «холодного» течений. «Теплое» – воображение, энтузиазм, предвосхищение, безграничный горизонт изменений, «холодное» – аналитическое изучение условий возможного. Оба эти течения объединены в диалектическом методе и взаимно обуславливают марксистскую политическую практику. По Блоху, отсутствие «охлаждения» привело бы «к абсолютно беспочвенному, абстрактно-утопическому витанию в облаках» [6]. В то время как без «согревания» «исторического и актуально-практического анализа условий, последний оказывается под угрозой экономизма и забывающего о цели оппортунизма, избегает тумана мечтательности лишь постольку, поскольку скатывается в болото филистерства, компромиссов и, в конечном счете – предательства» [7].

Помимо продуктивности утопия в условиях советского социализма обретает еще одну характерную особенность – массовость. Даже если «хрущевки» и мозаики – своеобразные формы утопического воображения, то это не делает их в глазах обывателя ни особенно ценными, ни интересными, так как точно такие же пятиэтажки, мозаичные панно и даже круглые городки-сады можно найти во всех городах бывшего СССР. Бишкек утопичен ровно в той же мере, что и Саратов, Кишинев или Алматы. В силу этой программной неаутентичности утопические следы в городском пространстве остаются невостребованными современными машинами репрезентации вроде туристической индустрии или национального мифа. Однако в ретроспективном рассмотрении именно массовая распространенность и обыденность этих проектов кажется их самой утопической характеристикой.

Советское утопическое воображение было направлено не только на удовлетворение исключительно насущных потребностей. Массово доступными для советских людей должны были стать не только жилье и искусство, но и космос. Освоение космического пространства стало главным советским утопическим императивом во второй половине XX в. Космические полеты оставались уделом избранных, массовые межпланетные путешествия откладывались до наступления коммунизма, но и у рядового советского гражданина была возможность почувствовать себя гражданином Вселенной. Эти возможности создавались развитой индустрией культурного досуга, включавшей множество научно-популярных изданий, различных технических и конструкторских кружков, а также аттракционов вроде фрунзенского планетария, в котором с помощью специализированного оптического оборудования демонстрировалось искусственное звездное небо, Солнце, Луна, планеты, спутники и космические корабли. Сеанс посещения планетария стоил всего 10-20 копеек.

Е. Шацкий в своей типологии утопического мышления выделяет особый тип – утопию политики, которую можно определить как «практическое применение утопического мышления в жизни общества» [8]. Утопия политики помещает идеал в пределах человеческой досягаемости, но не лишает его заряда альтернативы существующему порядку. В утопии политики обнаруживается описанная Блохом диалектика, «утопия приобщается к практике, а политика – к идеалу» [9]. Советский микрорайон на фоне авангардного идеала новой жизни нового человека кажется ущербным компромиссом, также как и 108 минут полета первого космонавта вокруг Земли не дотягивают даже до жалкого подобия регулярного межпланетного сообщения. Однако в результате столкновения идеала с действительностью не только идеал терпит поражение, но и действительность становится иной.

 

Слова и вещи

 

Бишкек утопический это в первую очередь «вещи» – материальные следы продуктивной утопии – здания, сооружения, структуры внутри городского пространства. Однако утопическая заряженность этих «вещей» становится очевидной только при условии соединения их со «словами» – идеями, системами мысли, текстами, программами, политической риторикой, – в общее дискурсивное поле. Мы определили четыре таких дискурсивных поля – «Пролетарский интернационализм», «Социалистический город», «Наука и техника», «Радикальная эмансипация».

«Рабочие не имеют отечества» и «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» – главные формулы пролетарского интернационализма, озвученные уже в «Манифесте коммунистической партии». В Советском Союзе пролетарский интернационализм был составной частью политики мировой революции, от которой большевики не отказывались в течение первого послереволюционного десятилетия. Эта политика включала объединение мировых коммунистических партий (Коминтерн), оказание поддержки коммунистическим и рабочим движениям по всему миру и предполагала открытость советских границ для рабочих из разных стран. В рамках этой политики в Советский Союз после революции приехало огромное число иностранных рабочих, квалифицированных специалистов, левых интеллектуалов и художников. Кто-то, как мексиканец Диего Ривера, приезжал на короткое время, кто-то, как венгр Бела Уитц, оставался в Советском Союзе на всю жизнь. Многие из тех, кто остался, стали жертвами сталинских репрессий в конце 30-х, как впрочем, и сама идея пролетарского интернационализма, сменившаяся реакционной «дружбой народов». Дружить должны были между собой уже только народы советских республик, да и то – под чутким руководством старшего брата.

Помимо чехословацкого кооператива «Интергельпо» к проявлениям пролетарского интернационализма в истории Бишкека относится работа художников-интернационалистов – украинки Оксаны Павленко и венгров Белы Уитца и Ласло Месароша, которые были приглашены во Фрунзе Семеном Чуйковым для оформления интерьеров здания Верховного Совета. В Кыргызстане на тот момент не хватало своих специалистов для создания визуальной репрезентации новой советской республики, и приглашенные художники активно включились в этот процесс. Все трое приняли участие в конкурсе на разработку герба Киргизской ССР. Победительницей стала Павленко, варианты, предложенные Уитцем и Месарошем, также получили высокую оценку и были отмечены премиями. Одним из результатов утопической политики пролетарского интернационализма стал символ национальной государственности – показательное противоречие комплексной советской действительности.

Концепция «социалистического города», или соцгорода разрабатывается в дискуссиях о социалистическом расселении в 20-30-е годы. В 1930 г. вышла книга экономиста Л. Сабсовича «Социалистические города», в которой был сформулирован урбанистический взгляд на расселение в условиях социализма (главным оппонентом урбаниста Сабсовича в дискуссии о расселении был дезурбанист Охитович). Между тем, обозначенное нами дискурсивное поле социалистический город отсылает не к книге Сабсовича и его видению города, а ко всему многообразию социалистических градостроительных политик и практик, которые обсуждались и были реализованы в разные периоды советской истории. В качестве бишкекского репрезентанта социалистической городской утопии нами был выбран микрорайон № 6. Построенный в начале 70-х в юго-восточном жилом районе города, шестой микрорайон – образцовый пример позднесоветской градостроительной и жилищной политики, в которой нашли отражение авангардные архитектурные концепции 20-30-х, стремление обеспечить все население СССР достойным жильем и собственно утопические характеристики социализма как такового – отсутствие частной собственности на землю и бесклассовая композиция общества. На примере бишкекского шестого микрорайона отчетливо прослеживаются основные компоненты социалистической урбанистики, – функциональное зонирование городского пространства (микрорайон – монофункциональная жилая зона), индустриальный метод строительства и типовое проектирование жилых и общественных зданий, ступенчатая система обслуживания (расположение социально-бытовой инфраструктуры в зависимости от частоты потребностей), политика озеленения.

Под рубрикой наука и техника мы собрали разнородные городские объекты, которые, однако, можно условно разделить на две большие группы. В основе этого разделения лежат две утопические интенции в отношении науки, известные еще со времен Просвещения. К первой группе относятся объекты, которые демонстрируют роль науки в качестве организующей силы общественной жизни, формирующей в том числе и городское пространство. Например, помпезное здание Академии наук, торжественная архитектура и грандиозные масштабы которого должны были символически подчеркивать ведущую роль науки в советской действительности. В объектах второй группы – планетарии, обществе «Знание» и телевизионной вышке – реализуется просвещенческий идеал универсальной доступности научного знания. Наука, поставленная на службу обществу, советской идеологией представлялась как одна из главных отличительных характеристик социализма. Особое значение дискурсу науки и техники, науке как образу будущего придают достижения советской космонавтики – запуск спутника, полет Ю. Гагарина, а затем и регулярные экспедиции на орбиту Земли. Наука стала, пожалуй, последним советским утопически заряженным дискурсом, в позднесоветское время воспринимавшимся практически как синоним коммунизма (эта конвергенция ярко проявилась в названии дисциплины, преподававшейся в советских вузах в 60-80-х годах – научный коммунизм).

Любая утопия в качестве своего горизонта предполагает эмансипацию человека от всех форм угнетения и отчуждения. Выделяя в качестве специфического дискурсивного поля радикальную эмансипацию, мы имели в виду в первую очередь гендерную эмансипацию как преодоление угнетающей патриархатной нормативности. Этот фрагмент утопической истории Бишкека стоит в стороне от трех описанных выше. Радикальная эмансипация в контексте Бишкека – это продуктивная утопия, но не массовая. Гендерная эмансипация на уровне государственной политики в Советском Союзе не может считаться утопическим проектом. Вернее, таковой эта политика была только в первое послереволюционное десятилетие, когда в дискуссиях о социалистическом быте и половых отношениях артикулировались радикальные альтернативы доминировавшему гендерному порядку. В это время звучали призывы к уничтожению института брака, отказу от романтической любви как проявления буржуазности, а в отношениях полов должно было возобладать бескомпромиссное равенство. Однако материальных следов внутри городского пространства это утопическое десятилетие не оставило.

Между тем, именно к этим послереволюционным идеалам апеллируют в своих текстах фрунзенские гендерные диссиденты начала 70-х, объединившиеся, судя по найденным артефактам, в коммуну, которой они дали имя Александры Коллонтай. Эту, как мы ее назвали, «бишкекскую квир-коммуну», можно было бы описать как сообщество намерения (intentional community). Сообществами намерения в теории утопии называют добровольные объединения людей с целью реализовать на практике определенную утопическую программу. Однако нам доподлинно неизвестно, существовала ли эта коммуна в действительности или была лишь плодом фантазии, материализовавшимся в десятке поэтических текстов и паре визуальных работ. В этих текстах артикулируется радикальная альтернатива существовавшему гендерному порядку, но не с антикоммунистических, а наоборот – с радикально коммунистических позиций. Главный тезис найденного нами архива: радикальная сексуальная эмансипация – неотъемлемая часть коммунистического проекта.

Фокусируя свое внимание на «словах» и «вещах», мы определили свою исследовательскую задачу как археологию радикального воображения внутри советской истории Бишкека. Археология, в отличие от привычной историографии или исторического очерка, «не стремится найти непрерывный и незаметный переход, который плавно связывает дискурс с тем, что ему предшествует, его окружает и за ним следует» [10]. Археология – это различающий анализ, выявляющий противоречия и разрывы, стремящейся к дифференциации, а не упорядочению и единообразию. Бишкек утопический не идентичен Бишкеку советскому. Наша задача заключалась в том, чтобы очертить неровные, прерывистые, зачастую едва различимые контуры утопического внутри советского, подрывая, таким образом, его привычную однородность и когерентность. Бишкек утопический в этом смысле вписывается в более обширную программу Штаба по дифференцированному исследованию советской истории в Центральной Азии.

 

После утопии

 

Одно из главных свойств утопии – предвосхищение. Утопия – это взор, обращенный в будущее, во всяком случае, если речь идет о прогрессивной утопии, стремящейся к радикальным общественным трансформациям. Однако утопия не является исключительным свойством прогрессивного или левого политического мышления. Консервативное мышление также может быть утопичным, противопоставляя наличной действительности идеальную альтернативу. Консервативное мышление зачастую размещает свой идеал в прошлом. Для сторонников евразийской интеграции советское время – мифический золотой век, и в Евразийском Союзе они узнают его своеобразную реминисценцию. Возвращение в земной рай для их оппонентов из националистического лагеря, напротив, обусловлено фанатичной верностью традициям предков, попранным советской модернизацией. Бишкек утопический – это также взгляд в прошлое, но ни в коей мере не ретроутопия. Оборачиваясь назад, мы не стремимся найти в недавнем советском прошлом идеал, золотой век и утраченный Эдем. Наше стремление идентифицировать и исследовать будущее в прошедшем преследует другие цели и, в первую очередь, представляет собой попытку вывода современного политического воображения из тисков консервативного ретроутопизма (как националистического, так и имперского) и либеральной апатии «конца истории» (и конца утопии). Герберт Маркузе, вслед за Ницше, обратил внимание на доминирующую в культуре политику памяти, в которой последняя избирательна и одностороння – в ней сохраняются невзгоды, угроза наказания, но не счастье и не обещание свободы. Бишкек утопический – это попытка иной, радикальной политики памяти. Исследование будущего в прошедшем, утопии как возможного, – это усилие мысли, «восстанавливающее память как движущую силу освобождения» [11].

Бишкек утопический предлагает две возможные перспективы с точки зрения левой политической практики – критическую и собственно утопическую. Утопия – это не только воображение будущего, но и всегда с необходимостью критический взгляд на современность. Согласно югославскому исследователю научно-фантастической литературы Дарко Савину, главная социальная функция утопии как жанра – познавательное остранение (cognitive estrangement) действительности [12]. Савин использует концепцию остранения, разработанную Шкловским и Брехтом. Для Брехта техника остранения заключается в том, чтобы внушить зрителю аналитическую, критическую позицию по отношению к изображенным событиям, лишив эти события всего того, что само собой разумеется, знакомо, очевидно, вызвав по их поводу удивление и любопытство. В конечном счете, замечает Брехт, «о-эффект служит для того, чтобы все можно было бы рассмотреть с общественной точки зрения» [13]. Савин вводит понятие познавательного остранения для научной фантастики, так как и в других фантазийных жанрах – сказках, мифах, фэнтези – происходит остранение реальности. Но только утопия позволяет критически осмыслить разрыв между наличной действительностью и воображаемой альтернативой и выявить условия, при которых эта альтернатива может стать реальностью.

В Бишкеке утопическом безусловно остраняется Бишкек современный. Но критическая перспектива в данном случае – это не только абстрактный антиутопический комментарий к современности. Продуктивность утопии позволяет поставить вполне конкретные вопросы о текущем статусе ее следов и актуализировать дискуссию об общественном в городе. Исследование утопического в Бишкеке – это еще и хроника превращения общественного городского пространства в частную собственность. Наиболее резонансный случай – бывший «Дом науки и техники», известный ныне как караоке-клуб «Запой». Науки и техники в здании нет уже давно, но в прошлом году владельцы решили окончательно изгнать «просвещенья дух» из своей собственности и закрасили коричневой краской фасадную мозаику «Космос и научно-технический прогресс», которая, однако, была включена в список охраняемых государством памятников культуры. После шумной кампании в СМИ (начало которой положил мультфильм Штаба об этой ситуации) и предписания прокуратуры мозаика была очищена от краски, но первоначальный вид вернуть ей не удалось.

Судьба другого научно-просветительского центра – планетария – еще печальнее. Его заброшенное и почти разрушенное здание находится в частной собственности с 1996 года, а с 2010 года в собственности частного лица оказывается и земельный участок. Иностранными инвесторами рассматривается возможность строительства на данной территории гостиничного комплекса со сносом здания бывшего планетария. В частной собственности оказался и целый стадион бывшего завода сельскохозяйственного машиностроения им. Фрунзе – «Сельмашевец». Стадион, как и производственная база завода, частными собственниками превращен в руины. Бишкекский ботанический сад им. Гареева Академии наук пока еще сохраняет статус научного института, но и на его территории ведется различная незаконная коммерческая деятельность. Что неудивительно, – обширные территории ботанического сада являются объектом постоянного интереса девелоперов и инвесторов. В мэрии Бишкека обсуждаются инициативы по креативному перепрофилированию сада из научного учреждения в парково-досуговое, чтобы использовать его территорию для развития городского огородничества.

Можно вести борьбу с властями и собственниками против разрушения советских культурных и научно-просветительских учреждений, можно использовать их руины в качестве весомого аргумента в критике городских властей, но все-таки наиболее важным для левого политического проекта является не сохранение утопий прошлого, не превращение их в памятники или фетиши, а прагматичное использование их для утопического конструирования горизонта будущего. Фредрик Джеймисон замечает, что исключительное политическое значение утопических текстов прошлого заключается в их способности генерировать новые утопические проекты и видения, включающие утопии прошлого, но модифицирующие и корректирующие их. Необходимо в полной мере использовать не только критический, но и утопический потенциал будущего в прошедшем. Бишкек утопический – это архив радикального воображения, с помощью которого можно критически осмыслить опыт утопий прошлого, определить их основные недостатки, извлечь уроки из неудач и провалов. Но главное — это архив, в котором можно находить инструменты и материалы для производства новых утопических проектов.

 


 

[1] Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990. С. 35. Назад

[2] См.: Нусов В. Архитектура Киргизии с древнейших времен до наших дней. Фрунзе, 1971. С. 125. Назад

[3] Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. И другие ранние философские работы. М., 2010. С. 415.Назад

[4] См.: Шацкий. Е. Утопия и традиция. С. 31. Назад

[5] Самуэль И. Интергельпо. Чехословацкий промысловый кооператив в Киргизии. М. — Л.: Всесоюзное кооперативное объединенное издательство, 1935. С. 7. Назад

[6] Блох Э. Принцип надежды // Утопия и утопическое мышление. М., 1991. С. 63. Назад

[7] Там же. С. 63. Назад

[8] Шацкий. Е. Утопия и традиция. С. 136. Назад

[9] Там же. С. 136. Назад

[10] Фуко М. Археология знания. Киев, 1996. С. 139. Назад

[11] См.: Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества. М., 2002. С. 201-202. Назад

[12] См.: Darko Suvin. Metamorphoses of Science Fiction. Yale University Press, 1979. P.8. Назад

[13] Цит. по: Шумахер Э. Жизнь Брехта. М., 1988. С. 136. Назад