Наш выбор: десять проектов радикального искусства

Сергей Маслов. Сон-5 (фрагмент). 1990

 

Оксана Шаталова и Георгий Мамедов вспомнили о десяти центральноазиатских художниках и проектах разных лет, которые можно назвать трансгрессивными, т.е. преодолевающими нормы общественной морали, преграды и условные заборы. Десятка включает как работы, ставшие своего рода классикой искусства Центральной Азии, так и те, которые остались лишь локальными экспериментами. Трансгрессия же рассматривается нами здесь как неотъемлемое, практически родовое свойство искусства 1990-х и 2000-х, при том, что авторские — осознанные или же бессознательные — политические интенции были разнонаправленными.

 

Сергей Маслов (1952-2002). Рисунки, живопись и акции

Алматинский художник Сергей Маслов, рано ушедший из жизни, считал себя продолжателем концептуального проекта и соединял в своей практике различные медиумы – рисунок, живопись, акции и тексты. Практически все его работы – фантазматические аллюзии, гротескные скетчи, язвительные комментарии. Маслов смело и умело работал с темами сексуальности и телесности. Вернее, сексуальность и телесность были для него важнейшими мотивами в критике патриархального этноцентричного официозного дискурса национального возрождения. Один из самых известных его образов — фаллическая юрта в проекте «Байконур-2».

 

Сергей Маслов. Введение в семью. 1998

 

Маслов не обходил стороной и тему религии, правда, свойственным ему критичным и ироничным образом, — как в двух полотнах 1980-х «Тайная вечеря». Персонажи этих картин — не Иисус и его ученики, а советские интеллигенты, для которых основной формой общения были домашние кухонные посиделки.

 

Скетч Сергея Маслова

 

Сергей Маслов. Тайная вечеря. 1981-1988 и 1982

 

Не утратил критичность и иронию Маслов и тогда, когда искусство Центральной Азии влилось в интернациональный проект contemporary art с ожиданиями скорейшего наступления эры арт-рынка. На выставке в Штутгарте Маслов устроил акцию «Художник-проститутка», выставив свои картины на улице. Сам он стал рядом с ними в трусах с вытатуированной на груди и спине надписью «Тот, кто смотрит мои картины, окрыляет мою душу».

 

Сергей Маслов. Акция в Штутгарте. 2001

 

Канат Ибрагимов. Neue Kazachische Kunst (акция, 1997)

Самым известным событием в истории нового ЦА-искусства является именно эта акция на ярмарке «Арт-Москва», во время которой Канат Ибрагимов в Центральном Доме художника произвел заклание прежде живого барана и осушил чашу парной крови. Эта утверждающая «право номада» трансгрессия, с одной стороны, укладывается в акционистский пафос выламывания из языка, рывка-прочь-из-дискурса. С другой стороны, акция идеально поддается медиализации. Это знак нарушения конвенций европоцентричного мира и провозглашения «другой» этики и эстетики (акция носила учреждающее название «Новое казахское искусство»), – событие в итоге и стало знаковым. Канат известен еще несколькими перформансами, например, «Рыба в баксах, или Кухня художника» (2004, галерея Гельмана, Москва), во время которого художник загрыз форель, поджарил ее вместе с долларовыми купюрами и подал зрителям.

 

Канат Ибрагимов. Римейк акции "Neue Kazachische Kunst" в Алматы. 1997

 

Валерий Руппель и его пенисы

Бишкекский художник Валерий Руппель последовательно, и даже с каким-то маниакальным упорством, хранит верность проекту, начатому им еще на излете 1980-х – производству фаллосов разных форм и размеров из всевозможных подручных материалов. Говорят, что сегодня он разнообразил проект и, помимо пенисов, ваяет и вагины. Если в начале 1990-х символизм пениса можно было бы интерпретировать как гимн освобожденной сексуальной энергии, исполняемый на фоне всеобщей демократизации и, как тогда казалось, эмансипации (в СССР же секса не было, как известно), то сегодня пенисы и вагины Руппеля кажутся диссидентскими вылазками из (полу)подполья сексуальной эмансипации в публичное пространство затхлой и ханжеской патриархальности.

 

Валерий Руппель. Черный пенис. 1992

 

Рустам Хальфин (1949-2008). Северные варвары (видео, 2000)

Классик казахстанского и центральноазиатского искусства Рустам Хальфин, работавший с проблематикой телесности-как-знания, пытался взорвать рутину взгляда на традицию, заряжая ее сексуальной энергией. На основе китайских акварелей XVIII века, фантазирующих о жизни кочевников, Хальфин сконструировал мифо-картинку сексуального быта номадов. Для чего еще нужны изгибы лошадиного тела, как не для удобного занятия любовью?

 

Рустам Хальфин, Юлия Тихонова. Северные варвары. Часть 2. Любовные скачки. 2000

 

Улан Джапаров. Горячая голова, холодное сердце (перформанс, видео, 2001)

На берегу Иссык-Куля в 2001 году художник из Бишкека Улан Джапаров в буквальном смысле поджег свою голову, — осуществив своего рода ритуальную инициацию в постмодернистскую чувствительность. Художник переворачивает известную фразу Дзержинского «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой и горячим сердцем», — то есть человек убежденный и вовлеченный. Постмодернист же это человек, напротив, не убежденный и не вовлеченный, играющий. В его «горячей голове» варятся различные, порой взаимоисключающие, концепты, а «холодное сердце» медитативно отслеживает эти коллизии.

 

Улан Джапаров. Горячая голова, холодное сердце. 2001

 

Алмагуль Менлибаева. Апа (видео, 2003)

Художница, живущая в Казахстане и Европе, Алма Менлибаева, также пыталась «еретически» повернуть колесо номадической идентичности. В ее видеокартинах женщины сливаются не с мужчинами, а со стихиями, — в видео «Апа» врастают обнаженными телами в снежные холмы.

 

Алмагуль Менлибаева. Апа. 2003

 

Ербол Мельдибеков. Пастан (проекты 2000-х гг.)

В долговременном проекте «Пастан» казахстанец Ербол Мельдибеков работал со знаками насилия и смерти, – ведь именно смерть, наряду с сексуальностью, скрывается в будничные дни и вырывается на поверхность при трансгрессивном бунте. Все, что вытеснено и невидимо, прикрыто глянцевыми обложками и брендированными упаковками, — все потаенное являет себя на территории искусства. Вымышленная художником страна Пастан — фантазматический конвейер насилия, буквального, без аллегорического и философского сахарина. Людей в этой стране подвергают разнообразным унижениям и истязательствам – забивают в колодки, закапывают в землю, заваливают камнями. Населяют Пастан либо палачи, либо жертвы. В одном из видео жертвой становится сам художник, которого на протяжении получаса методично награждают пощечинами и осыпают ругательствами, – избиваемый безропотен и не предпринимает ни малейшей попытки сопротивления или даже уклонения от ударов.

 

Ербол Мельдибеков. Пастан. 2003

 

Гамал Боконбаев. Канонизация (акция, видео, 2004)

Акция Гамала Боконбаева, взобравшегося на постамент памятника Джоомарту Боконбаеву, который был украден вандалами, была ироничной, и, что важно, хулиганской попыткой вписать самого себя в мифологический нарратив власти. Памятник драматургу и поэту Д. Боконбаеву работы скульпторки О. Мануйловой установлен на культовом бишкекском бульваре им. Дзержинского (Эркиндик).

 

Гамал Боконбаев. Канонизация. 2004

 

Бахром Исматов. Слепок (акция, фото, 2007)

В рамках десятидневного воркшопа «НатурАрт» в памирском Хороге (Таджикистан) душанбинский художник Бахром Исматов решил ударить в грязь, вернее, в дерьмо, лицом и подбил на это еще и парочку своих товарищей. Воркшоп был посвящен, как следует из названия, связи искусства и окружающей среды. Замысел художника состоял в том, чтобы эксплицировать эту связь не опосредованно и медиально, а непосредственно, напрямую, — через радикально телесное соприкосновение художника с природой.

 

Бахром Исматов. Слепок. 2007

 

Артур Болжуров. Пилишь сук, на котором сидишь (акция, видео, 2007)

Бишкеский художник и фотограф Артур Болжуров во время того же воркшопа «НатурАрт» спилил сук, на котором сидел, осуществив своего рода обратный перевод известной «народной мудрости» из языка в действие.

 

Артур Болжуров. Пилишь сук, на котором сидишь. 2007

 

Источники фото: каталог «Art Discourse-97» (ОФ «Азия Арт», ОО «Вояджер», галерея «Коксерек», Алматы, 1998), каталог «Здесь был Маслов» (галерея «Вояджер», Алматы, 2004), каталог Павильона Центральной Азии на 51-ой Венецианской биеннале (галерея «Курама-арт», Бишкек, 2005), сайт галереи «Тенгри-Умай» (Алматы), архивы авторов.

 

Эпоха эпическая

Трансгрессия (нарушение норм и запретов) есть радикальное отрицание порядка вещей. Батай считал, что «состояние трансгрессии вызывается… требованием мира более глубокого, более богатого и невероятного, требованием, одним словом, мира святого». И связывал трансгрессию с жертвоприношением и праздником (которые, в свою очередь, связывал с искусством). Праздник – «другое время», время временного нарушения запретов, временного выпускания пара для закрепления будничных нормативов.

Именно такой праздник в его локализованной версии мы узнаем в феномене современного искусства: гетерохрония, «другое время», стала гетеротопией, «другим местом» (музеем, галереей). Современное искусство – место трансгрессии, вечного праздника непослушания. И именно эта гетеротопическая (но не утопическая) и компенсаторная природа искусства беспощадно критикуется слева: дозволяя непрестанную трансгрессию на музейной/корпоративной/дискурсивной территории, современное искусство санкционирует систему запретов на территории внешней.

Однако эта – одновременно изощренная и элементарная – критика сегодня теряет свой предмет. Современное искусство утрачивает радикальный заряд, в то время как внеэстетические ряды то и дело взрываются трансгрессией. «Молодые художники» украшают досуг, ничем не рискуя, – в то время как не-художники бастуют и митингуют, рискуя всем. Батай писал: «Каждое произведение искусства в отдельности имеет независимый смысл, но стремление к чуду является для него общим со всеми другими. Мы можем сказать заранее, что произведение искусства, где это стремление не чувствуется, где оно недостаточно сильно и осуществлено с трудом, является произведением посредственным». Трансгрессия же априори непосредственна. Это, прежде всего, риск. Не суетные разглагольствования о свободе, а телесный, осязаемый рывок из несвободы. Факт биографии. Левая критика искусства справедлива, — однако трансгрессивные жесты достойны внимания хотя бы тем, что свидетельствуют радикальное усилие и честное отчаяние. Или, как говорили греки, «паррезию» — прямодушие, дерзость.

И сегодня мы предлагаем вернуться в героическую эпоху искусства Центральной Азии, — эпоху, наполненную трансгрессивными жестами протеста против трусливой нормативности, косного мещанства и креативно-бюргерского трюкачества.

Оксана Шаталова, Георгий Мамедов