Новый здравый смысл (авторы: Ник Срничек, Алекс Уильямс)

Фото: www.miguelabreugallery.com

 

В качестве первой большой публикации на нашем сайте в новом году, а также в связи с инаугурацией Дональда Трампа, отмечающей начало новой политической эпохи, предлагаем вашему вниманию перевод еще одной главы – седьмой – из книги Ника Срничека и Алекса Уильямса «Изобретая будущее: Посткапитализм и мир без работы» (Verso, 2015) – «Новый здравый смысл».

В главе седьмой «Новый здравый смысл» авторы рассматривают в качестве политической стратегии для современного левого движения стратегию борьбы за гегемонию, теоретически разработанную итальянским коммунистом и марксистским теоретиком А. Грамши. Срничек и Уильямс отстаивают важность радикального утопического мышления как одного из ключевых условий успешной левой политики, утверждая, что «естественной средой обитания левых всегда было будущее, и эта территория должна быть отвоёвана». 

Ник Срничек и Алекс Уильямс – авторы «#Ускорения: манифеста политики акселерационизма» (2013). Для авторов политика акселерационизма – это не ускорение капиталистических процессов, наоборот – ускоренное развитие возможно только за рамками капитализма – в посткапиталистическом будущем. Акселерационизм для Срничека и Уильмса – это межгалактические полеты и преодоление телесности. Именно устремленность к столь радикальному будущему и должна стать стимулом для актуальной левой политики. Развивающиеся же в рамках капитализма технологии и инфраструктура выступают основными союзниками левых на пути к посткапитализму.

В книге «Изобретая будущее» Срничек и Уильямс уточняют и развивают идеи, озвученные в Манифесте, а также учитывают прозвучавшую в его адрес критику. Сохраняя ту же радикальную устремленность в будущее, что и в Манифесте, в книге авторы предлагают вполне конкретные очертания для возможной левой программы. Это программа строится на трех основных требованиях: автоматизации труда, безусловного основного дохода и преодоления современной трудовой этики, предлагающей работу в качестве главного пространства для самореализации человека. Посткапиталистический мир Срничека и Уильямса – это мир без работы.

Преодоление паралича воображения и возвращение будущего в качестве политической категории нам также кажется главным условием построения актуальной левой политики. Мы надеемся, что эта публикация будет способствовать дискуссии о будущем левой политики на постсоветском пространстве и приветствуем перепубликации перевода на других ресурсах (с указанием первоисточника). 

 

Штаб

 

Шестую главу можно прочесть здесь

 


 

 

Ник Срничек, Алекс Уильямс

 

Перевод с английского: Р. Дженрбекова

 

Новый здравый смысл [*]

 

Ключ к успеху в том, чтобы сдвинуть с места «здравый смысл».
Пабло Иглесиас

 

Идея пост-трудового общества обращена к широкой аудитории, т. к. могла бы улучшить материальные условия большинства, – но это не гарантирует ее осуществления. Обсуждение базового дохода и автоматизации в сегодняшних СМИ исходит из предположения о благожелательном отношении элит к этим идеям, политической нейтральности технологий и неизбежности пост-трудового общества. При этом мощные силы вкладываются в защиту статус-кво, а левые за последние несколько десятилетий оказались повержены. Мы готовы скорее к нищете, чем к роскоши. В нынешних условиях автоматизация с большей вероятностью приведет к безработице, обогатив владельцев новых технологий. Какое бы свободное время у нас не образовалось, оно будет поглощено вновь созданными тоскливыми рабочими местами или дальнейшим распространением прекарного труда. Стань завтра базовый доход реальностью, он почти наверняка окажется ниже черты бедности и будет в большей степени служить интересам компаний, обеспечивая минимальное потребление товаров, чем самим его получателям. В этой связи осмысленная борьба за пост-трудовое общество нуждается в изменении существующих политических условий. В свою очередь, это требует от левых прямо взглянуть на неприглядную картину вокруг: на разрушенные профсоюзы, на политические партии, превращенные в неолиберальный кукольный театр, на исчезновение интеллектуальной и культурной гегемонии. Государственное и корпоративное подавление левых существенно ужесточилось в последние годы, перемены в законодательстве усложнили организационные задачи, распространение прекарности сделало нас более уязвимыми, плюс ко всему, полным ходом идет милитаризация силовых структур [1]. И за всем этим стоит то обстоятельство, что и наша внутренняя жизнь, и социальный мир, и созданная нами окружающая среда организованы вокруг работы и ее продолжения. Переход к пост-трудовому обществу, так же, как и переход к безуглеводородной экономике требует большего, чем слом сопротивления определенных элит. На более глубоком уровне это означает трансформацию общества снизу вверх. Столкновение с тотальностью власти и капитала неизбежно, и у нас не должно быть иллюзий по поводу связанных с этим трудностей. Если полная трансформация невозможна сейчас, наши усилия должны быть направлены на открытие новых пространств возможностей, на постепенное улучшение политического климата. Следует стремиться к тому, чтобы выдвижение более радикальных требований начало иметь смысл; если мы хотим по существу изменить политическое поле, нам надо готовиться к тому, что это займет много времени.

В этом нет ничего неожиданного. Капитализм возник не вдруг, а отвоевывал доминирующие позиции на протяжении столетий [2]. Для этого было задействовано множество компонентов: безземельные трудящиеся, увеличение товарного производства, частная собственность, технологическое усложнение, централизация богатств, появление буржуазии, рабочая этика и так далее. Все эти компоненты создали исторические условия, в которых системная логика капитализма в конечном итоге стала набирать обороты. Это показывает, что и посткапитализм, по аналогии с капитализмом, должен опираться на специфический набор компонентов. Он не появится ни сам по себе, ни как следствие революционного взрыва. Задачей левых должна стать разработка условий посткапитализма и борьба за их все более расширяющееся внедрение.

Учитывая сказанное, эта глава начинается с утверждения, что современное левое движение находится в отчаянной ситуации, и любой проект изменений займет много времени. Наш анализ здесь ограничен главным образом западными капиталистическими демократиями с их своеобразным аппаратом политической и экономической власти. Остальные части света – огромные по своим размерам и по своей значимости – в основном останутся за рамками нашего рассмотрения [3]. Однако стоит повторить, что проблемы автоматизации и избыточного населения по природе своей глобальны, а благоприятные условия для пост-работы наступают по всему миру, – как это видно на примерах недавних экспериментов с базовым доходом в Индии и Намибии, спонтанных выступлений против работы в ряде стран, растущей промышленной автоматизации в наиболее густонаселенных регионах мира. Хотя эта динамика носит глобальный характер, любой политический проект трансформации с необходимостью должен учитывать местную специфику. В то время как определенные базовые принципы могут быть адаптированы для специфических контекстов, их реализация будет проходить по-разному в разных обстоятельствах. Как можно строить лучший мир, держа в уме эти ограничения? Классическая ленинская стратегия двоевластия (революционной партии и советов) сегодня устарела [4]. Сторонники модели большевистской революции представляются более полезными в качестве исторических реконструкторов (re-enactors), нежели проводников революционной идеи в мире современной политики. Сходным образом, новейшая революционная история – от Иранской революции до Арабской весны – всего лишь привела к некой комбинации теократического авторитаризма, военной диктатуры и гражданской войны. Реформистский подход, делающий ставку на выборы, также не достигает цели. Идея голосования в новом мире мутировала в компанейский консенсус элит в послевоенный период, а за последние десятилетия нашла свое место в неолиберальной идеологии. В лучшем случае такой реформизм обречен окультуривать капитализм, выступая в роли политической системы поддержки гомеостаза. И, как показала недавняя волна протестов, подходы народнической политики с ее формами прямого участия также оказались неспособны трансформировать общество. Фрагментарные достижения, оборонительная позиция, отступления и отдельные действия по актуализации будущего в настоящем (prefigurative pockets of activity) по большей части оказываются неспособны идти против течения, если вообще не играют на руку глобальному капитализму. Сходным образом, недостаточно просто утверждать, что прогресс будет достигнут через практику, или что лучший мир возникнет спонтанно [5]. Не подлежит сомнению, что элементы везения и непредсказуемости имеются всегда, однако трудность задачи требует продумать стратегию заранее. Наши усилия должны быть скорее стратегически организованы в неких широких рамках, а не раздроблены на отдельные серии не связанных между собой достижений. Прогресс и улучшение наступают как следствие ответственной рефлексии и осознанного действия.

Принимая во внимание ограничения всех этих подходов, мы считаем, что наилучшим решением будет контр-гегемонная стратегия (стратегия борьбы за установление альтернативной гегемонии – прим. ред.). Такая стратегия подходит для слабой позиции, она может быть масштабирована от локального до глобального, она чувствительна к вездесущности капитализма, пропитывающего все аспекты нашей жизни – от самых интимных желаний до абстрактных финансовых схем. Контр-гегемонная стратегия влечет за собой проект переворачивания доминирующего неолиберального здравого смысла и возрождение коллективного воображения. В основании ее лежит попытка учреждения нового здравого смысла, организованного вокруг кризиса работы и его влияния на пролетариат. Это подразумевает подготовку к тому моменту, когда борьба развернется в полную силу, трансформируя общественное воображение и наши прежние представления о возможном. Так строится поддержка и общий язык для нового мира, меняя баланс сил в ожидании того кризиса, что подорвет легитимность общественного устройства. В отличие от форм народной политики, эта стратегия экспансивна, долговременна, дружественна к абстракции и усложненности и нацелена на свержение капиталистического универсализма [6]. В этой главе мы изучаем три возможные места борьбы – в интеллектуальной, культурной и технологической сферах неолиберальной гегемонии. Следующая секция будет посвящена гегемонии в теории, а в оставшейся части главы мы рассмотрим иллюстрации того, чем контр-гегемонный проект мог бы стать на практике – через утопические нарративы, экономику плюрализма и переопределение задач технологии.

 

 

Инженерия согласия

 

Идея «гегемонии» изначально появилась как способ ответить на вопрос «почему обычные люди не выступают против капитализма?» [7]. Согласно ортодоксальному марксизму, со временем рабочие все более осознают эксплуататорскую природу капитализма и в конечном итоге организуются, чтобы преодолеть ее. Капитализм, как представлялось, должен все более усиливать поляризацию между рабочими и капиталистами ­­­­– и на этом понимании основывалась политическая стратегия, в которой организованный рабочий класс захватывал контроль над государством революционными средствами. Но к 1920 годам стало понятно, что в западноевропейских демократических обществах этого не произойдет. Как случилось, что в демократических обществах капитализм и интересы правящего класса оказались в безопасности от революционных действий рабочих? Итальянский марксист Антонио Грамши предположил, что власть капитализма зиждилась на том, что он назвал гегемонией – инженерией согласия с диктатом одной отдельной группы. Проект гегемонии создает «здравый смысл», насаждающий частное мировоззрение одной группы в качестве универсального горизонта для всего общества. Таким образом, гегемония позволяет группе вести за собой и управлять обществом в основном через согласие (активное и пассивное), а не через принуждение [8]. Это согласие может быть достигнуто разными способами: с помощью открытых политических альянсов с другими социальными группами, с помощью распространения культурных ценностей, поддерживающих определенный тип организации общества (например, рабочей этики, внедряемой через образование и медиа), с помощью примирения классовых интересов (например, жизнь трудящихся улучшается в периоды экономического роста, даже если это ведет к усугублению неравенства и экологическим проблемам), а также с помощью технологического и инфраструктурного ограничения социальных конфликтов (например, расширения улиц таким образом, что возведение баррикад становится невозможным). В широком смысле гегемония позволяет относительно маленькой группе капиталистов «вести» общество как целое, несмотря на то, что их материальный интерес находится в противоречии с интересами большинства. И наконец, обеспечивая активное и пассивное согласие, проект гегемонии нейтрализует и те группы, которые отказываются быть согласными, с помощью таких принудительных мер, как заключение под стражу, полицейское насилие и допросы [9]. В совокупности, эти меры позволяют небольшим группам направлять общество, иногда через государственную власть, но также и вне ее.

Последнее, в частности важно, так как гегемония – это не только стратегия власти. Гегемония может также использоваться как стратегия трансформации общества маргинализированными группами. Контр-гегемонный проект позволяет угнетенным группам менять баланс сил в обществе и формировать новый здравый смысл. Отказ от гегемонии подразумевает отказ от идеи использования власти и фактическую сдачу той территории, где происходит политическая борьба [10]. Несмотря на то, что в левой среде некоторые открыто поддерживают такую позицию [11], горизонтальные общественные движения были успешны лишь в той мере, в какой они действовали как контр-гегемонная сила. Главное достижение движения Оккупай – консолидация общественной дискуссии вокруг неравенства– наиболее яркий пример этого. Контр-гегемонный проект будет пытаться перевернуть существующую конфигурацию альянсов, здравого смысла и согласия, чтобы установить новую гегемонию [12]. Такой проект попытается создать социальные условия для появления мира пост-работы; он потребует расширенного подхода, выходящего за рамки временных и локальных мер, предлагаемых народнической политикой. Потребуется мобилизация различных социальных групп [13], что означает объединение разнообразных индивидуальных интересов в общее стремление к пост-трудовому обществу. Неолиберальная гегемония в США, к примеру, стала возможной благодаря объединению интересов экономических либералов и социальных консерваторов. Это неустойчивый (временами даже противоречивый) альянс, но он находит поддержку в широких рамках неолиберализма благодаря приверженности индивидуальным свободам [14]. Вдобавок, проект контр-гегемонии действует на пересечении множества полей – от государственной сферы до гражданского общества и материальной инфраструктуры. Это означает необходимость задействовать все имеющиеся ресурсы – расширять медиа-влияние, пытаться работать в государственной власти, контролировать ключевые секторы экономики и разрабатывать инфраструктуру. Этот проект потребует эмпирической и экспериментальной работы по разметке тех участков полей, которые сегодня определяют направление общественного развития. Общество «Мон Пелерин» здесь может быть хорошим примером. Остро осознавая, что кейнсианство было гегемонным здравым смыслом своего времени, ОМП взяло на себя долговременную задачу разобрать его на составляющие элементы. Получение полноценных результатов заняло десятилетия, и все это время ОМП было вынуждено предпринимать контр-гегемонные меры. Такое долговременное планирование должно скорректировать сегодняшнюю тенденцию фокусироваться на немедленном сопротивлении и все новых ежедневных акциях. Однако гегемония – это не просто нематериальное соревнование за идеи и ценности. Идеологическая гегемония неолиберализма, к примеру, зависит от ряда материальных воплощений – как правило, связанных с государственной властью, СМИ и сетью неолиберальных экспертных учреждений. Как мы отмечали в отношении подъёма неолиберализма, ОМП отчасти было способно создавать интеллектуальную инфраструктуру, состоящую из институций и материальных связей, необходимых для того, чтобы прививать, воплощать и распространять свое мировоззрение. 

<…>

Ряд неолиберальных администраций по всему миру, при поддержке сети экспертных организаций и правых СМИ, оказались в состоянии трансформировать диапазон возможных опций так, чтобы исключить даже самые умеренные социалистические требования [15]. Таким образом, гегемония неолиберальных идей вошла в силу, не требуя при этом доступа к исполнительной власти. Когда окно возможных опций сдвинуто вправо, уже не имеет большого значения, контролируют ли правые правительство – именно так действуют республиканцы в Соединенных Штатах в течение последних двух десятилетий, порой к удивлению либеральных левых. Поэтому идеологически гегемония, как мы описываем ее здесь, не подразумевает слепого следования партийной линии. Простое озвучивание левых вопросов и понятий уже было бы большим шагом вперед. Хотя гегемония часто понимается как нечто, относящееся к идеям, ценностям и другим нематериальным аспектам, у гегемонии есть и материальный аспект. Физическая инфраструктура нашего мира оказывает существенное гегемонистское давление на общество, без прямого принуждения диктуя определенный способ существования. К примеру, говоря о городской инфраструктуре, Дэвид Харви отмечает, что «проекты, отражающие то, какими мы хотим видеть наши города… это проекты, отражающие человеческие возможности – то, какими мы сами хотели бы, или, скорее даже, не хотели бы стать» [16]. Инфраструктура, подобная пригородам США, была создана с явным намерением изолировать и индивидуализировать пространства солидарности, установив гендерное разделение между приватным и публичным – в форме односемейных домохозяйств [17]. Экономическая инфраструктура так же модифицирует и направляет человеческое поведение. Техническая инфраструктура часто разрабатывается в угоду политическим и экономическим целям. К примеру, глобальные цепочки снабжения «точно-в-срок» (just-in-time) экономически выгодны в условиях капитализма, но также исключительно эффективны как средство ослабления профсоюзов. Другими словами, гегемония, или управление через инженерию согласия, это настолько же общественная сила, насколько и материальная. Она встроена в мышление, общественные и политические организации, индивидуальные технологии и искусственную среду обитания, образующие наш мир [18]. И если общественное влияние гегемонии нуждается в постоянном поддержании, ее материальные аспекты оказывают свое действие и спустя длительное время после создания [19]. Однажды появившись, инфраструктура с трудом поддается изменению, как бы ни менялись политические условия. Сегодня, к примеру, эта проблема встает перед нами в виде той инфраструктуры, что выстроена вокруг месторождений полезных ископаемых. Наши экономики организованы вокруг добычи, переработки и потребления угля, нефти и газа, в связи с чем декарбонизация экономики представляет собой невероятно трудную задачу. Другая сторона этой проблемы заключается в том, что, когда придет время для посткапиталистической инфраструктуры, задача не облегчится, безотносительно к существованию каких-либо реакционных сил. Таким образом, технологии и технологическая инфраструктура представляют собой одновременно и существенное препятствие для изменения капиталистического способа производства, и потенциальную гарантию долгосрочности его альтернатив. Вот почему, например, даже массовое популистское движение против современных форм капитализма было бы недостаточным. Без новых подходов к производству и дистрибуции технологий любое социальное движение будет вынуждено вновь и вновь возвращаться к капиталистическим практикам.

По этим причинам левые должны разработать социотехническую гегемонию: одновременно и в области идей и идеологий, и в области материальной инфраструктуры. Целью такой стратегии, в самом широком смысле, будет сдвиг нынешней технической, экономической, социальной, политической и производственной гегемонии в сторону новой точки равновесия за пределами вынужденного зарплатного труда. Это потребует долговременных и экспериментальных действий на множестве фронтов. Гегемонистский проект подразумевает представление об обществе как о комплексном эмерджентном порядке, возникающем в результате разнообразных взаимодействующих практик [20]. Некоторые комбинации социальных практик ведут к нестабильности, другие дают более устойчивые (если не статичные) результаты. В таком контексте гегемонистская политика – это работа в направлении удержания новых точек относительного равновесия между различными общественными подсистемами, от национальной политики до экономики, от борьбы за идеи и идеологии до различных технологических режимов. Порядок, возникающий из взаимодействия всех этих разных областей, есть гегемония, тормозящая одни виды действий и стимулирующая другие. В следующей части главы мы исследуем три возможных направления борьбы: плюрализация экономик, создание утопических нарративов и переопределение целей развития технологий. Этим, конечно, перечень возможных мишеней не исчерпывается, но потенциально продуктивные области приложения сил получают обозначение.

 

 

Вспоминая будущее

 

Наиболее всепроникающий и мягкий аспект сегодняшней гегемонии заключается в тех ограничениях, которые она накладывает на коллективное воображение. Мантра об «отсутствии альтернативы» продолжает озвучиваться в качестве истины, несмотря на растущее количество несогласных. Это серьезно отличается от расцвета в долгом XX веке утопического воображения и грандиозного планирования будущего. Образы космических путешествий, к примеру, были неизменным символом человеческого стремления управлять собственной судьбой [21]. В досоветской России очарованность космосом была необычайно распространена. Хотя и авиация еще была в новинку, мечты о космических полетах обещали «тотальное освобождение от означающих прошлого: социальной несправедливости, несовершенства, гравитации, и в конечно счете, Земли» [22]. Утопические настроения той эпохи имели смысл в быстро меняющемся мире, давая уверенность в том, что человечество способно направить историю по пути рациональности, культивируя предощущение общества будущего. В своих наиболее мистических формулировках космизм с восхитительным размахом утверждал, что геоинженерия и космические исследования – это лишь отдельные этапы на пути к настоящей цели воскрешения всех умерших [23]. В то же время более секулярные подходы разрабатывали детальные планы полностью автоматизированной экономики, массовой экономической демократии, конца классового общества и расцвета человечества [24]. Уровень энтузиазма и веры в приближение космических путешествий был столь велик, что в 1924 году слухи о вероятном полете на Луну чуть было не вызвали восстание [25]. Популярная культура была насыщена образами и историями, в которых переплетались технологическая и социальная революции. Но то не были пустые фантазии об иных планетах, ведь эти истории оказывали конкретное влияние на жизнь людей. В послереволюционный период эта культура амбиций взрастила ряд социальных экспериментов в области новых способов коммунальной жизни, организации быта и политических форм [26]. Эти эксперименты укрепили доверие к идее, что все может быть достигнуто в период быстрой модернизации. Утопические амбиции в сталинское время в основном были вытеснены в подполье, но вновь появились в 1950-х на фоне экономического роста и появления возможностей для воплощения некоторых ранних идей [27]. Величайшие моменты советского эксперимента – запуск спутника и экономические достижения 1950-х – были неотделимы от утопических стремлений, которые питали популярную  культуру [28]. Похожий период утопических амбиций переживали в ранние годы Соединенные Штаты. Вдохновленные широко распространенной верой в то, что новый индустриальный капитализм имеет временный характер и скоро мир изменится к лучшему, рабочие бесстрашно сражались за этот лучший мир. В климате куда более враждебном, чем наш, трудящиеся оказались в состоянии создать ряд сильных организаций для противостояния капиталу [29]. Успехи того времени были неотделимы от широкого контекста утопической культуры.

Современный мир, напротив, жестко ограничен рамками капиталистического реализма [30]. Будущее отменено. Нам гораздо проще верить в то, что экологический коллапс на пороге, дальнейшая милитаризация неминуема и рост неравенства неостановим. Современная научная фантастика находится во власти антиутопических умонастроений, вдохновляясь скорее картинами упадка, чем возможностями улучшений [31]. От предлагаемых утопий строго требуют инструменталистских обоснований, вместо того, чтобы позволить им существовать за пределами каких бы то ни было расчетов. В то же время в стенах академии утопический импульс рассматривается как наивный и бесплодный. Устрашенные десятилетиями неудач, левые последовательно отступают от своих традиционно больших амбиций. Можно привести лишь один пример: если в 1970-х радикальные феминистские и квир-движения призывали строить общество на новых основаниях, то к 1990-м это было сведено к умеренным политикам идентичности, а к 2000-м в дискуссиях возобладали еще более мягкие требования, касающиеся легализации однополых браков и равного доступа к директорским должностям для женщин [32]. Сегодня пространство радикальных надежд оказалось оккупировано якобы скептической зрелостью и широко распространенным циническим разумом [33]. Амбициозные устремления левых, когда-то направленные на полную трансформацию общественных отношений, теперь ужались до мелких ремонтных работ на задворках общества.

Мы считаем, что амбициозная программа левых необходима для проекта пост-трудового мира, и поэтому будущее должно быть вспомнено и придумано заново [34]. Утопии являются воплощением гипер-мифа о прогрессе (hyperstitions of progress). Они требуют, чтобы будущее было реализовано. Они формируют невозможный, но необходимый объект желания, и они дают нам язык надежды и предощущение лучшего мира. Неприятие утопических фантазий не учитывает того, что именно они являются элементом воображения, ответственным за любые процессы политических изменений. Если мы хотим выйти за пределы настоящего, мы должны вначале обнулить параметры, установленные для будущего, и развернуть новый горизонт возможностей. Без веры в иное будущее радикальное политическое мышление будет отвергнуто с самого начала [35]. В самом деле, утопические идеи находились в центре каждого крупного освободительного движения – от раннего либерализма и социализмов всех расцветок, до феминизма и антиколониального национализма. Космизм, афрофутуризм, мечты о бессмертии, исследования космоса –  во всем этом находит выражение универсальный импульс утопического мышления. Даже неолиберальная революция культивировала желание альтернативной либеральной утопии перед лицом доминирующего кейнсианского консенсуса. Однако все конкурирующие левые утопии потеряли поддержку и исчезли одновременно с коллапсом Советского Союза. В связи с этим мы считаем, что левые должны освободить утопический импульс от неолиберальных оков, чтобы расширить пространство возможного, мобилизовать критический взгляд на текущий момент и создавать новые желания.

Во-первых, утопическая мысль внимательно анализирует текущее состояние вещей и проецирует эти тенденции в будущее [36]. В то время, как научные подходы пытаются ограничить дискуссии о будущем рамками вероятностного метода, для утопической мысли будущее радикально открыто. То, что выглядит невозможным сегодня, может стать возможным завтра. В своих лучших проявлениях утопии содержат противоречия и внутреннюю динамику, а не представляют статичный образ совершенного общества. Принимая во внимание ограничения инструменталистского подхода, утопии создают среду для тех идей, которые смогут найти свое применение, когда условия изменятся.  К примеру, русские космисты ХIX века были первыми, кто серьезно задумался о социальных последствиях космических полетов. Воспринимавшиеся изначально в качестве досужих фантазеров, они, в конечном итоге, оказали серьезное влияние на ракетостроение [37]. Сходным образом ранняя научная фантастика, посвященная исследованиям космоса и космическим утопиям, повлияла на государственную политику в отношении науки и технологий после Октябрьской революции [38]. Создание альтернатив в первую очередь дает осознание того, что другой мир возможен [39].

Разрабатывая образ будущего, утопическая мысль создает также перспективу, из которой настоящее открывается для критики [40]. Она ставит под сомнение неизбежность наблюдаемого положения дел и обращает внимание на те аспекты, которые в ином случае остались бы незамеченными [41]. Современная научная фантастика в США, к примеру, часто затрагивает актуальные расовые, гендерные и классовые проблемы, в то время как ранние русские утопии воображали миры, где трудности ускоренной урбанизации и этнических конфликтов были преодолены [42]. Эти миры не только предлагали модели решений, но и освещали проблемные участки. Как замечает Славой Жижек в дискуссии о Тома Пикетти, скромное, на первый взгляд, требование ввести глобальный налог в действительности влечет за собой радикальную реорганизацию всей глобальной политической структуры [43]. Утопический импульс является неотъемлемой частью этого маленького требования, поскольку условия, в которых оно становится возможным, требуют фундаментальной перестройки существующего положения вещей. Сходным образом требование безусловного основного дохода создаёт перспективу, из которой социальная природа работы, ее невидимый домашний аспект и ее проникновение во все сферы нашей жизни становятся очевидными. Способы, которыми мы организуем свои трудовые жизни, семьи и сообщества, увиденные из перспективы пост-трудового мира, предстают в новом свете. Почему мы проводим треть нашей жизни в подчинении кому-то? Почему мы убеждены, что работа по дому (выполняемая в основном женщинами) не должна оплачиваться? Почему наши города организованы таким образом, что требуют долгих и нервных поездок на работу и обратно? Утопический импульс будущего требует от нас поставить под  вопрос данности нашего мира. Таким образом, утопии могут быть отрицанием настоящего и утверждением возможного будущего [44].

И наконец, утверждая будущее, утопия функционирует как модулятор аффектов: она изменяет наши желания и чувства как на сознательном, так и на предсознательном уровне. Во всех своих вариантах утопия, в конечном итоге, имеет дело с «просвещением желания» [45]. Она предлагает рамку, указывая чего именно и как желать, в то же время, освобождая эти либидинальные элементы от ограничений разумного. Утопии дают нам то, к чему можно стремиться – нечто за пределами избитого повторения, предлагаемого вечным настоящим капитализма. Взламывая настоящее и создавая образ лучшего будущего, пространство между настоящим и будущим становится пространством надежды и желания большего [46]. Генерируя и направляя эти аффекты, утопическое мышление может стать побуждением к действию, катализатором изменений; оно избавляет нас от привычек и разрушает согласие с существующим порядком [47]. Воображение будущего, расширенное средствами коммуникации [48], генерирует коллективную надежду, которая побуждает людей действовать от имени лучшего будущего – надежду, которая необходима для любого политического проекта [49]. Помимо того, что утопическое мышление отвергает меланхолию и трансцендентный пессимизм, которым подвержены некоторые современные левые, оно также производит свой собственный негативный аффект [50]. Изнанка надежды – это разочарование (аффект, который сегодня воплощают фигуры вроде молодых «выпускников без будущего») [51]. В то время как гнев традиционно был доминирующим аффектом радикальных левых, разочарование устанавливает более продуктивные отношения – не просто волевую трансформацию статус-кво, но также желание того, что возможно. Разочарование указывает на тоску по потерянному будущему.

Если левые хотят противостоять неолиберальному здравому смыслу («денег не хватает», «все должны работать», «государство неэффективно»), без утопического мышления не обойтись. Мы обязаны мыслить масштабно. Естественной средой обитания левых всегда было будущее, и эта территория должна быть отвоевана. В нашу неолиберальную эпоху стремление к лучшему миру было вытеснено давлением повседневных забот. Что было потеряно в этом вытеснении, так это амбиция создать «мир, который превосходит – экзистенциально, эстетически и политически – жалкие рамки буржуазной культуры» [52]. Однако, будучи очевидно универсальной и неустранимой характеристикой человеческих культур, утопическое мышление может найти путь даже в самых репрессивных условиях [53]. Утопические склонности получают проявления по всему спектру человеческих чувств и аффектов, воплощаясь в популярной культуре, в высокой культуре, моде, городском планировании и даже в банальных мечтаниях [54]. Популярная тема космических исследований, к примеру, указывает на любознательность и амбицию, выходящие за пределы мотива выгоды [55]. Близкий этой теме афрофутуризм предлагает не только лучшее будущее с ярким стилем, но также связывает его с радикальной критикой существующих структур угнетения и с памятью о прошлой борьбе. Пост-трудовая образность также содержит ряд исторических примеров утопического письма, указывающего на постоянное стремление преодолеть ограничения зарплатного труда. Культурные движения и эстетическое производство играют ключевую роль в возрождении желания утопии и вдохновении образов иного мира.

 

 

В поисках выхода из неолиберализма

 

Образование остается ключевым институтом для трансформации интеллектуальной гегемонии. Именно аппарат системы образования прививает новым поколениям доминирующие ценности того или иного общества, десятилетиями воспроизводя его идеологию. В этой системе дети усваивают идеи, лежащие в основе общества, уважительное отношение к существующему порядку (фактически подчинение) и навыки, необходимые для распределения по различным сегментам рынка труда [56]. Таким образом, трансформация образовательной системы является ключевым моментом в строительстве новой гегемонии [57]. Не случайно экономист и нобелевский лауреат Пол Самюльсон (Paul Samuelson) отмечал, что «неважно, кто пишет национальные законы или научные исследования, если я могу писать учебники по экономике». Проект изменения этого общественного института мог бы иметь в виду три широкие цели: плюрализацию преподавания экономики, поворот к изучению лево-ориентированной экономической теории и распространение общей экономической грамотности.

Мы настолько глубоко вросли в неолиберализм, что часто забываем о том, что экономика когда-то была относительно плюралистичной дисциплиной. Период между двумя мировыми войнами был временем здоровой конкуренции между различными формальными и неформальными экономическими подходами [58]. В академических журналах обычным делом были дискуссии об экономическом планировании, о тенденции нормы прибыли к понижению и других стандартных категориях марксистской экономики. В 1960-х годах в дискуссии двух Кембриджей о теории капитала традиционные и неортодоксальные мыслители спорили по поводу ключевого вопроса об основании своих дисциплин – принято считать, что неортодоксальные экономисты одержали победу [59]. Позднее, в 1970-х, в ведущем экономическом журнале один из основателей современной экономики обсуждал эксплуатацию, трудовую теорию стоимости и проблему трансформации [60]. Сегодня нечто подобное трудно вообразить. Хотя неоклассическая экономика и представляет собой широкий набор различных подходов, она, тем не менее, фундаментально ограничена в том, что считается реальным экономическим знанием. Эта проблема осложнена определенными методологическими требованиями, которые выдвигают ведущие издания, отдавая предпочтение формальному моделированию перед социологическим анализом и качественным подходом.

Коль скоро общие культурные и академические представления о том, как функционирует экономика будут меняться, то это потребует, как минимум, большего плюрализма в сфере образования. Для возрождения плюрализма здесь имеются проблески надежды. По всему миру идет работа по внедрению альтернативных экономических теорий в главные университеты, и группы студентов и ученых начинают объединяться вокруг этой задачи. С 2000 года в целом ряде университетов студенты громко требуют плюрализма в преподавании экономики [61]. В последние годы студенты открыто протестуют против мейнстримной экономической теории, кроме того, возникают такие группы, как «Пост-аварийное экономическое сообщество» (Post-Crash Economic Society) и «Переизобретая экономику» (Rethinking Economics), которые прилагают усилия по изменению учебной программы [62]. Однако ключевым моментом в деле плюрализации экономической теории является разработка исследовательской программы и учебников. Популярность формальных подходов частично обусловлена именно тем, что они отвечают институциональным требованиям высшего образования: снабжают исследователей теориями, позволяющими проводить тестирование, разрабатывать учебники и защищать диссертации, придерживаясь линии ясных и легко воспроизводимых принципов [63]. Сегодня эта область оказалась во власти неоклассических учебников, в результате чего, даже если преподаватели и хотели бы добавить дисциплине плюрализма, они не имеют ресурсов для этого [64]. Создание неортодоксального учебника силами двух сторонников современной монетарной теории могло бы стать признаком изменения ситуации [65]. Однако для того, чтобы расширить узкий горизонт мейнстримной экономической теории, потребуется сделать гораздо больше.

Для поддержания процесса требуется движение за возрождение лево-ориентированной экономики. Дефицит левого экономического анализа ощущается с кризиса 2008 года, когда наиболее заметным критическим ответом стало импровизированное кейнсианство. Левые оказались по большей части лишены осмысленной и желательной экономической программы, фокусируясь скорее на критике капитализма, нежели на разработке альтернатив. Это указывает на кризис утопического воображения, но также и на когнитивные ограничения. Ряд возникающих в наше время явлений должен быть вдумчиво проанализирован: к примеру, причины и следствия постоянной стагнации (ситуация, при которой экономика не в состоянии выбраться из кризиса в течение продолжительного времени – прим. ред.); трансформации, вызванные переходом к информационной пост-дефицитной экономике; изменения, которые принесут полная автоматизация и безусловный основной доход; возможные подходы к коллективизации автоматизированных производств и услуг; прогрессивный потенциал альтернатив количественному смягчению (количественное смягчение – политика центральных банков по стимулированию экономик через дополнительный выпуск денег – прим. перев.); наиболее эффективные пути декарбонизации средств производства; влияние темных пулов ликвидности (dark pools) на финансовую нестабильность – и так далее. Таким же образом следует исследовать то, чем мог бы быть посткапитализм на практике. Не считая немногочисленных и уже ставших классическими исследований, очень мало было сделано в области разработки альтернативных экономических систем – что особенно заметно на фоне возникновения новых технологий вроде 3Д-печати (additive manufacturing), беспилотных автомобилей и программных систем искусственного интеллекта [66]. Какую роль, к примеру, могли бы играть негосударственные криптовалюты? Как измерять стоимость, если не с помощью понятий абстрактного и конкретного труда? Каким образом экологическая перспектива может быть полноценно встроена в посткапиталистическую экономику? Какой механизм способен заменить рынок и преодолеть проблемы социалистического планирования? [67] Каковы вероятные следствия тенденции нормы прибыли к понижению? [68] Строительство посткапиталистического мира – это в той же мере техническая задача, в какой и политическая, и чтобы приступить к ее решению, левая мысль должна преодолеть общее неприятие формального и математического моделирования. Есть немалая доля иронии в том, что те же люди, что критикуют абстрактность математических моделей, часто заняты самым абстрактным диалектическим анализом капитализма. Такое обращение к количественным методам не означает, что нужно принять неоклассическую модель или же слепо следовать диктату цифр, но означает, что строгое, использующее вычисления, исследование, вкупе с формальным моделированием, существенно важно для адекватного описания сложностей экономического процесса [69]. Однако и в современной монетарной теории, и в комплексной экономической теории, и в экологической и партисипаторной экономике инновативные траектории мысли существуют – хотя и остаются пока маргинальными. Также и организации, подобные Новому экономическому фонду, прокладывают путь в создании моделей экономики, которые могли бы служить политическим целям левых, а также повышать грамотность общества в экономических вопросах.

Последнее, в частности, становится особенно важным в связи с тем, что повышение экономической грамотности означает не только трансформацию академической практики, но и доступность основ теории для неспециалистов. Изощренный анализ экономических трендов нужно связать с интуитивным пониманием повседневной жизни. Хотя в ближайшем будущем левая экономическая мысль будет, скорее всего, укореняться в академии, конечной целью должно стать распространение экономического образования далеко за пределы университетов. Профсоюзы могли бы использовать свои ресурсы для распространения знаний об изменениях в современной экономике. С помощью внутренних образовательных программ рядовые служащие получили бы возможность помещать проблемы своих рабочих мест и сообществ в более широкий экономический контекст. Схожие подходы могут быть использованы – и во многих случаях это уже происходит – в подготовке активистов. Открытые школы представляют собой еще один медиум для образования, давая общественности шанс усвоить идеи, которые слишком часто недоступны из-за академического жаргона и защищены непомерными ценами на образование и литературу. В Великобритании существует долгая традиция пролетарского образования, которую можно использовать. К примеру, Рабочая ассоциация образования уже практикует учебу по низким ценам для местных сообществ [70]. Такие институции предлагают способы связать абстрактное знание экономики с непосредственным опытом рабочих, активистов и членов сообществ, и эти различные виды знания взаимно влияют друг на друга. Систематическая работа по развитию плюрализма, экономических исследований и публичного образования сыграет важную роль в усилении утопических нарративов, о которых шла речь в предыдущем разделе, и даст необходимые навигационные инструменты в нашем поиске выхода из капитализма.

 

 

Переориентация технологий

 

Как мы говорили выше, гегемония встроена не только в идеи общества, но также и в искусственную среду и технологии, которые окружают нас. Эти объекты имеют политическое измерение: они облегчают одни способы действия и затрудняют другие. К примеру, наша нынешняя инфраструктура имеет тенденцию придавать обществу индивидуалистические, конкурентные формы, основанные на добыче ископаемых, независимо от желаний индивидов и коллективов. Значимость этой политизированной инфраструктуры лишь возрастает по мере того, как технологии распространяются – и в сторону уменьшения до нано-масштабов, и в сторону увеличения до масштабов планеты. В нашей жизни не осталось сторон, еще не затронутых технологиями и, в самом деле, многие бы сказали, что человечество по сути своей технологично [71]. Ответ на эту материализованную гегемонию – полностью созданную капитализмом и неотделимую от него – предполагает выбор из немногих альтернатив. Первая из них заключается в том, что мы должны разрушить эту искусственную среду, чтобы освободиться [72]. Несмотря на то, что этот аргумент ведет в итоге к примитивизму, требуя покончить с цивилизацией, сходные настроения пропитывают левую среду сегодня. Учитывая разрушительные последствия, которые способна повлечь реализация подобного проекта, а также теоретическую несостоятельность таких заявлений, мы считаем эту позицию чем-то вроде академической диковинки. Вторая позиция, напротив, рассматривает технологию в качестве основы посткапиталистического порядка, но любое серьезное рассмотрение технологических изменений должно происходить уже после того, как политический проект посткапитализма будет реализован [73]. Это, несомненно, облегчило бы нашу задачу, но, принимая во внимание неразрывную связанность технологий с политикой, а также скрытый потенциал современных технологий, мы считаем, что гораздо более благоразумным шагом было бы выяснить, как технологическое развитие может быть переориентировано сегодня, а существующие технологии – подчинены иным целям уже сейчас. Третий подход фокусируется на изобретениях и подчеркивает, что выбор того, какую технологию и каким образом развивать – это, в первую очередь, политическое решение [74]. Направление технологического развития определяется не только техническими и экономическими соображениями, но и политическими намерениями. Не удовлетворяясь только захватом средств производства, этот подход объявляет необходимым изобретение новых средств производства. Последняя позиция фокусируется на том, каким образом существующие технологии заключают в себе скрытый потенциал, способный расширить наш горизонт возможностей, и как они могут быть использованы по-новому [75]. В условиях капитализма потенциал технологий кардинально ограничен – сведен к простому средству для контроля над работниками и извлечения прибыли. Однако же потенциал существует и за пределами этих обычных применений [76]. Перед нами стоит задача выявить скрытый потенциал и связать его с процессами масштабируемых изменений. В конечном счете эта интервенция утопична, поскольку переопределение задач технологий задается вопросом о том, что может быть сделано с подручными ресурсами и обращается за ответом к коллективному воображению [77].

У нас есть, таким образом, две эффективные стратегии для решения вопроса технологической гегемонии. Первый подход говорит об изобретении и внедрении новых технологий, подчеркивая тот факт, что мы способны создавать инструменты изменений. В этом русле звучат призывы к более демократическому контролю над разработкой и внедрением инфраструктуры и технологий [78]. На рабочих местах это означает обсуждение того, какие технологии привносятся и каким образом они используются. Учитывая, что технологии редко (если вообще) внедряются все разом и одновременно, всегда есть продолжительный период времени, чтобы усилить контроль над их развитием и внедрением. Отказ от средств надзора – одна из наиболее очевидных целей. Однако борьба на рабочих местах также означает сопротивление технологиям, которые попросту интенсифицируют, ускоряют и ухудшают условия труда [79]. На уровне государства необходимы столь же активные усилия для установления демократического контроля над развитием технологий, учитывая, что наиболее значимые инновации финансируются общественным, а не частным образом. Именно государство стоит за значимыми технологическими революциями – от интернета до зеленых технологий, включая нанотехнологии, алгоритмы поисковой машины Google и все важнейшие компоненты iPhone и iPad [80]. Микропроцессор, сенсорный экран, системы геопозиционирования, батарейки, жесткие диски и речевая система Siri – вот лишь несколько примеров того, что появилось благодаря государственным инвестициям [81]. Как показывает практика, частные рынки отдают предпочтение краткосрочным инвестициям с низкими рисками. Именно правительства обеспечивают долгосрочное финансирование, позволяющее крупным инновациям развиться и достигнуть зрелости, в то время как современный венчурный капитал все более тяготеет к извлечению краткосрочной прибыли [82]. Именно правительства инвестируют в проекты с большими рисками, где высока вероятность неудачи, но также и существует возможность больших прорывов. Учитывая роль государства в технологическом развитии и потребительских инновациях, общественное финансирование должно находиться под демократическим контролем. Это должно означать, что правительства играют роль не только в определении степени развития, но и его направления [83]. В частности, важными здесь являются проекты, называемые «целеориентированными» (mission-oriented) [84]. Они не подразумевают дифференцирование продуктов и мелкие улучшения существующих товаров, а концентрируются на крупномасштабных инновациях, таких как космические полеты и интернет. Это революционные разработки, нацеленные на создание совершенно новых путей технологического развития и открытые для непредвиденных возможностей, возникающих в процессе работы. В условиях демократического контроля это могло бы ответить на крупнейшие социальные вызовы сегодняшнего дня и поддержать крупномасштабные исследования – к примеру, используя государственные инвестиционные банки для формирования социальной ценности проектов через их финансирование [85]. Правительство, думающее на опережение, могло бы оказывать поддержку целеориентированным проектам, таким, как декарбонизация экономики, полная автоматизация труда, использование дешевой возобновляемой энергии [86], исследования синтетической биологии, развитие доступной медицины, поддержка космических исследований и создание искусственного интеллекта. Вызов заключается в том, чтобы развить институциональные механизмы, обеспечивающие общенародный контроль над направлением технологического созидания.

Общественный контроль над расходом государственных средств был в центре целого ряда рабочих выступлений в 1970-х. В экспериментах, ныне по большей части забытых, трудящиеся в Великобритании и Японии (и позднее в Бразилии, Индии и Аргентине) пытались направить технологическое развитие на производство «социально полезных товаров» [87]. Имелись в виду товары, отвечающие общественным нуждам и произведенные с минимальными экологическими издержками, с уважением к рабочим и их квалификации [88]. Наиболее влиятельный из этих проектов имел место на предприятиях «Лукас Аэроспейс» в Великобритании – в компании, специализирующейся на производстве высокотехнологичных компонентов для военной промышленности и получающей значительное государственное финансирование [89]. Столкнувшись с растущей структурной безработицей и предстоящим сокращением штатов, работники «Лукас Аэроспейс» коллективно разработали альтернативное предложение по управлению компанией и сохранению рабочих мест. Их главный аргумент состоял в том, что, поскольку общественные средства направляются на нужды корпорации, общественность должна иметь возможность участвовать в управлении и иметь свой интерес в том, как эти средства используются. В результате средства были перенаправлены с военного оборудования на полезные товары. Для разработки предложения для социально полезных товаров рабочие составили список имеющихся в их распоряжении квалификаций и оборудования, учли перспективы планирования, собрали мнения работников и их сообществ, и приняли коллективное решение, как эти технологии и умения могут быть использованы в других целях [90]. Вместо того, чтобы производить дорогостоящее военное оборудование, имеющиеся мощности были направлены на разработку и производство технологических средств для медицины, возобновляемой энергии, повышения безопасности и отопления социального жилья [91]. Окончательный план занимал более 1200 страниц и включал детальные предложения по 150 продуктам [92]. Для достижения политической победы в противостоянии с непримиримым менеджментом была избрана во многом контр-гегемонистская стратегия, в которой рабочие прямо декларировали стремление «разжечь воображение других» и пересмотреть общепринятое мнение о том, для чего функционирует производство [93].

Любопытным образом работники «Лукас Аэроспейс» отказались оставаться со своим планом в зоне локальной политики, решив вместо этого мобилизовать ресурсы профсоюзов и правительств в попытке создать новый гегемонистский порядок. В этой попытке их план нашел отклик у антивоенных и экологических активистов, у феминисток и в других рабочих движениях, что привело к созданию интернациональных связей и волны акций, инициированных рабочими [94]. В конечном итоге, однако, застой в лейбористской партии и в национальных профсоюзах, вкупе с подъемом неолиберализма, не позволил работникам предприятия достичь своих целей. Но то, чего они все же достигли – замедление роста безработицы – было в большой степени результатом выхода за пределы защитной позиции в направлении создания альтернативы [95]. Несмотря на неудачи, «План Лукаса» представляет собой яркий пример того, как переориентирование производительных сил может быть использовано для изменения технологической направленности общества. Это была не просто попытка создать предприятие с рабочим контролем в условиях экономики, ориентированной на прибыль – это была более радикальная попытка реорганизовать технологическое развитие, перейдя с мелких улучшений вооружения к общественно-полезным товарам [96]. Это идеальная модель того, как техническое знание, политическая сознательность и коллективные усилия могут быть сложены вместе для достижения радикального переопределения материального мира.

Еще более амбициозный проект переопределения имел место в Чили в начале 1970-х. Только что избранное правительство Сальвадора Альенде планировало трансформировать Чили в социалистическую страну посредством постепенных изменений, вводимых через существующие экономические и политические институты. Существенной частью этого процесса было развитие Киберсина, инновационной попытки децентрализовать экономическое планирование, подключив компании по всей стране к правительственным и бюрократическим функциям. Проект подразумевал превращение кибернетики из того, что часто критикуется как система контроля [97] в инфраструктуру демократического социализма. Киберсин был задуман не для всесильного и внешнего центрального управления, но в качестве частичного и внутреннего модулятора текущих экономических потоков [98]. Он был создан, чтобы позволить рабочим участвовать в планировании и ввести на фабриках самоуправление, ориентируясь при этом на задачи национальной экономики. На пути к этой цели Киберсин подразумевал создание прото-интернета, соединяющего фабрики, экономический симулятор для тестирования решений, статистический предсказатель для прогнозирования проблем и операционный зал, взятый прямо из научной фантастики. Однако враждебность США сделала покупку новых компьютеров практически невозможной, и заключение соответствующего контракта с Францией осуществилось лишь после того, как Альенде был свергнут [99]. В результате усилия Чили по строительству кибернетического социализма в основном были связаны с необходимостью перепрофилировать уже существующие технологии, чтобы иметь хоть какие-то шансы на успех. То, что было реализовано, напоминало своего рода бриколаж, где подручные средства сочетались с новинками. В Чили было только четыре высокопроизводительных сервера-мейнфрейма (лишь один из которых мог быть задействован в Киберсине) [100], а также полсотни компьютеров по всей стране, поэтому при создании прото-интернета пришлось ограничиться использованием более доступных телексов. Амбициозная мечта о демократических самоуправляемых предприятиях была сведена на нет поддержанным Соединенными Штатами переворотом, который положил конец правлению Альенде в 1973 году. Но, хотя проект и не был никогда полностью реализован, части Киберсина, тем не менее, продемонстрировали свой потенциал в одном примечательном случае. На фоне подъема оппозиции из числа экономической элиты, правительству пришлось иметь дело с забастовкой более чем 40 000 владельцев грузовиков [101]. Мелкая буржуазия искала способы бойкотировать правительство, блокировав доставку необходимых материалов для фабричного производства. Но рабочие взяли управление в свои руки и продолжили движение грузовиков там, где это было возможно, в то время как национальное правительство задействовало телексовую сеть Киберсина для координации движения грузовиков в объезд блокад. Фактически, как пишет известный историк Киберсина, «сеть предлагала коммуникационную инфраструктуру для соединения революции сверху в лице Альенде с революцией снизу в лице чилийских рабочих и членов низовых организаций» [102]. Другими словами, забастовка продемонстрировала потенциал Киберсина в плане переориентации общественной инфраструктуры в сторону демократических и социалистических целей. Это открыло исторически уникальную и многообещающую картину того, как альтернативное будущее могло бы выглядеть. Следовательно, в конечном итоге эксперимент дает яркий и утопический пример перепрофилирования кибернетических принципов, существовавшей в Чили технологии и новейшего программного обеспечения [103].

В то время как приведенные примеры показывают, как можно поместить перепрофилирование в центр ближайшего политического проекта, более спекулятивные предложения могут быть сделаны в отношении посткапиталистического будущего. В качестве основного источника продуктивности и действенности технологические инновации составляют важнейшую часть любого способа производства после капитализма. Новый мир придется строить не на руинах старого, но на самых продвинутых элементах нынешнего. Сегодня мы видим скрытый потенциал этого подхода в том факте, что технологии для достижения традиционных целей левых (уменьшение работы, рост благосостояния трудящихся, увеличение демократического контроля) сейчас более доступны, чем когда-либо. Проблема в том, что они помещены внутрь общественных отношений, которые маскируют этот потенциал и лишают его силы. В этом контексте требование переориентировать технологии выступает способом вернуть к жизни утопическое воображение в самом сердце выдохшегося капитализма. В наличии уже имеется целый арсенал возможностей. В последней главе автоматизация рассматривается как главное связующее звено между капитализмом и посткапитализмом, однако переориентирование идет гораздо дальше простой автоматизации производительных сил. Сходные аргументы использовались в обсуждении проблем логистики, перепрофилирования городов в экологическом ключе и использования новейших компьютерных технологий для посткапиталистических целей [104]. Выявление этих технологических решений может помочь сконцентрироваться на политической борьбе за их развитие и использование. Логистика, в частности, представляет собой важный пример, поскольку одновременно использует разницу в зарплатах, делает возможным глобальное производство и развивается на переднем крае автоматизации. Не отрицая важности логистики как элемента эксплуатации дешевой рабочей силы по всему миру, можно увидеть, что она может быть использована в посткапитализме различными способами [105]. Другими словами, ее использование распространяется далеко за пределы капиталистической системы. Во-первых, любая посткапиталистическая экономика потребует гибкости как в производстве (например, в технологиях 3Д-печати), так и в дистрибуции (например, в логистической концепции «точно-в-срок»). Это позволит экономике гибко реагировать на изменения в индивидуальном потреблении, в отличие от грандиозной и неповоротливой советской плановой экономики. Без этих технологий посткапитализм рискует воспроизвести все те же экономические проблемы, с которыми столкнулся первый коммунистический эксперимент [106]. Во-вторых, глобальная логистика делает возможным использование широкого спектра преимуществ, использующих разницу – но не только разницу в зарплатах. Всего один пример: согласно исследованиям, поставка определенных сельскохозяйственных продуктов из Новой Зеландии в Великобританию причиняет меньше экологического ущерба, чем производство тех же продуктов непосредственно в Великобритании [107]. Даже после транспортировки через весь земной шар эти продукты несут на себе меньший «углеродный след». Причина проста – создание необходимых климатических условий в Великобритании связано со значительными затратами энергии. Подобные сравнительные климатические преимущества существуют лишь там, где есть эффективные и глобальные логистические сети. Наконец, логистика находится на передовой автоматизации труда, и потому представляет собой яркий пример того, как мог бы выглядеть посткапиталистический мир, где повсюду снуют машины, выполняя трудоемкую работу, которую в ином случае пришлось бы делать людям. Стоит вспомнить о том, что до логистической революции транспортировка товаров была задачей, разрушительной для физических тел рабочих. Автоматизации этого труда следует аплодировать, а не сдерживать ее по узким местническим соображениям. В соответствии с вышесказанным, логистика представляет собой важную переходную технологию между капитализмом и посткапитализмом.

Однако для переориентации существуют важные ограничения. Советская власть, к примеру, верила, что капиталистические технологии и техники могут быть превзойдены и направлены на коммунистические цели [108], однако эти технологии были созданы для максимальной эффективности и жесткого контроля [109]. Учитывая, что их пришлось перенять целиком, вместе с капиталистической машинерией и управленческими методами, неудивительно, что вся система тяготела к капиталистическим режимам функционирования. Рабочие, лишенные автономии и вынужденные работать больше, в очередной раз стали простыми винтиками в машине. Амбициозный план захвата капиталистических средств производства разбился о твердь того факта, что отношения власти встроены в технологии, поэтому эти последние невозможно бесконечно сгибать в направлении целей, противоречащих самим принципам их функционирования [110]. Технологии числового программного управления, к примеру, использовались для поддержания темпа производства, заставляя рабочих успевать за машиной и делая таким образом власть управления более опосредованной и невидимой [111]. В этом случае машины могли маскировать отношения власти, выдавая их за простой механический процесс. И все же перепрофилирование остается возможным, несмотря на эти ограничения, так как значительный резервуар возможностей зачастую остается нетронутым, спящим внутри технологии. Довольно сложно понять, что, говоря словами историка, «технология ни хороша, ни плоха; не является она и нейтральной» [112]. Любая технология – вещь политическая, но гибкая, так как всегда содержит в себе больше, чем подразумевали те цели, ради которых она создавалась [113]. Скорее, можно говорить о том, что дизайн, значение и воздействие технологии постоянно смещаются, видоизменяясь по мере того, как пользователи преобразуют ее и меняется окружающая их среда [114]. Перефразируя Спинозу, можно сказать, что мы не знаем, что может социотехническое тело. Кто из нас может распознать в уже существующей технологии дремлющий потенциал, ждущий своего открытия? Какие посткапиталистические сообщества могут быть построены из тех материалов, что у нас уже есть? Мы делаем ставку на то, что трансформативный потенциал большей части наших технологических и научных изысканий остается еще неисследованным.

Как, в таком случае, мы можем отличить технологии, связанные ограничениями, от тех, что предлагают потенциальные возможности для посткапиталистического будущего? Не существует априорного пути определить потенциал технологии, но мы можем установить широкую шкалу параметров для выявления технологического потенциала и пользоваться ей при рассмотрении отдельных сторон той или иной технологии [115]. Что касается критериев, то один из подходов заключается в том, чтобы определить, какие функции составляют необходимые и/или исчерпывающие стороны данной технологии. К примеру, если единственная функция технологии состоит в эксплуатации рабочих, или если эта функция абсолютно необходима для ее работы, то ей не найдется места в посткапиталистическом будущем. Тейлоризм, с необходимостью основанный на контроле и повышенной эксплуатации рабочих, был бы отвергнут на основании этих критериев. Ядерное оружие, подразумевающее возможность массовых разрушений, также не найдет места в посткапиталистическом мире [116]. В большей части случаев, однако, технологии более двусмысленны. Если технология, созданная для уменьшения количества квалифицированного труда, допускает господство управленческого класса, то она также открывает пространство для перераспределения и уменьшения работы. Если технология, уменьшающая производственные затраты, уменьшает процент нанятых на работу, то она также уменьшает потребность людей работать. Если технология, централизующая процесс принятия решений по инфраструктуре, облегчает личный контроль, то она также создает возможность для коллективного принятия решений. Эти технологии содержат в себе две разнонаправленные  возможности одновременно, и задача переориентирования сводится к тому, чтобы изменить баланс между ними. Одна из целей любой левой политики, ориентированной в будущее, может состоять в том, чтобы намечать эту шкалу параметров оценки и проводить дальнейшие исследования и анализ того, как отдельные технологии могут быть переориентированы и поставлены на службу посткапиталистическому проекту. Это, в частности, важно для работников технологического сектора, готовящих с помощью своих инженерных решений площадку для будущей политики [117]. Впрочем, скажем прямо: без сдвига в гегемонистских общественных идеях новые технологии продолжат развиваться по капиталистическому пути, так же как старые технологии останутся порождением капиталистических ценностей.

Поэтому контр-гегемонная стратегия необходима для любого проекта трансформации общества и экономики. И во многих отношениях гегемонистская политика является противоположностью народнической политики. Она использует убеждение и влияние, а не полагается на спонтанную политизацию; она работает на нескольких уровнях, а не только на осязаемом и локальном; она стремится достичь долгосрочных, а не временных форм общественной власти; она не сосредоточена на наиболее зрелищных политических медиумах, вроде уличных протестов, вместо этого работая в областях, которые часто вовсе не выглядят политическими на первый взгляд. Контр-гегемонная стратегия включает усилия по трансформации общественного здравого смысла, возрождение утопического воображения, переосмысления возможностей экономики и, в конечном итоге, переориентирование технологической и экономической инфраструктуры. Ни один из этих шагов сам по себе не достаточен, но все они являются примерами того, какие конкретные действия могут быть предприняты для создания социальных и материальных условий для пост-трудового мира. Они подготавливают тот момент, когда трансформативный сдвиг, поддержанный массовым движением, сможет осуществиться. Однако стратегия контр-гегемонии, как она была представлена до сих пор, остается абстрактной. Что необходимо, так это ощущение того, как контр-гегемония могла бы получить сцепку с реальным миром. Гегемонию нужно конструировать, и власть нужно строить. В дальнейшем мы обратимся к тому, как такая власть может быть построена и кто будет этим заниматься.

 


[*] Глава 7 из книги: Срничек Н., Уильмс А. Изобретая будущее: Посткапитализм и мир без работы / Nick Srnicek and Alex Williams. Inventing the Future: Postcapitalism and a World Without Work. Verso, 2015.

[1] Lesley Wood, Crisis and Control: The Militarization of Protest Policing (London: Pluto, 2014).

[2] В качестве обзора некоторых дискуссий о происхождении капитализма см.: Ellen Meiksins Wood, The Origin of Capitalism: A Longer View (London: Verso, 2002), Chapters 1-3.

[3] Для введения в тему условий постколониального капитализма и гегемонии «развития» см.: Kalyan Sanyal, Rethinking Capitalist Development: Primitive Accumulation, Governmentality and Post-Colonial Capitalism (New Delhi: Routledge India, 2013).

[4] Уникальные условия Венесуэлы, похоже,  делают ее единственным местом, где эта стратегия могла быть применена со смыслом, хотя и в необычной модифицированной форме. См.: George Ciccariello-Maher, ‘Dual Power in the Venezuelan Revolution’, Monthly Review 59: 4 (2007); Vladimir Lenin, ‘The Dual Power’, Pravda, 9 April 1917, at marxists.org

[5] Критика движения коммун, лежащая в основе этого предположения, может быть найдена у Alberto Toscano, ‘Now and Never’, Benjamin Noys, ed., Communization and Its Discontents: Contestation, Critique, and Contemporary Struggles (Brooklyn: Minor Compositions, 2012).

[6] Соглашаясь в целом с антигегемонным подходом и посткапиталистическим видением фолк-политик, мы отталкиваемся от идей Дж.К. Гибсон-Грехем об экономике народнических политических сообществ и их дискурсивном понимании гегемонии. Основное аналитическое отличие заключается в их отрицании капиталистического универсализма, благодаря чему они рассматривают мелкие частности в качестве достаточных для изменения экономик. Критику капиталистического универсализма и формулировки посткапиталистической гегемонии можно найти, соответственно, в: J. K. Gibson-Graham, The End of Capitalism (as We Knew It): A Feminist Critique of Political Economy (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006); and J. K. Gibson-Graham, A Postcapitalist Politics (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006).

[7] История эволюции этого термина в марксистской традиции начинается с работ Г.В. Плеханова, впервые использовавшего в 1884 слово  «гегемония», которое ко времени Ленина стало обозначать идею политического лидерства в классовом альянсе. А. Грамши развил эту идею в более сложное и разветвленное понятие правления через согласие, применимое для анализа как марксистской стратегии, так и существующего порядка. См.:  Г.В. Плеханов, «Социализм и политическая борьба», серия «Библиотечка по научному социализму», выпуск 24, М.: Госполитиздат, 1959;  Ленин, «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения» в кн.: В.И. Ленин, Полное собрание сочинений, Том 6 (январь-август  1902), М.: Госполитиздат, 1963, с. 1-192; Антонио Грамши, Избранные произведения в трех томах, Том 3, «Тюремные тетради», М.: Иностранная литература, 1959.

[8] Говоря о работах, критикующих концепцию гегемонии, следует назвать: Richard Day, Gramsci Is Dead: Anarchist Currents in the Newest Social Movements (London: Pluto, 2005); Scott Lash, ‘Power After Hegemony: Cultural Studies in Mutation?’ Theory, Culture & Society 24: 3 (2007); Athina Karatzogianni and Andrew Robinson, Power, Resistance, and Conflict in the Contemporary World: Social Movements, Networks, and Hierarchies (London/New York: Routledge, 2010); Jon Beasley-Murray, Posthegemony: Political Theory and Latin America (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2010). Здесь достаточно отметить, что большая часть этой критики основана на неверном толковании гегемонии – либо как синонима господства (что в грамшианской традиции, очевидно, не так), либо как эффекта активного соглашательства (что тоже неверно). Хотя другие теории власти могут служит полезным дополнением к перспективе, предлагаемой концепцией гегемонии (например, теории Фуко, Делеза, Гваттари, Бурдье), мы не считаем, что эти теории могли бы служить заменой этой концепции.

[9] Следует заметить, что, хотя гегемония действует в основном в режиме консенсуса (по крайней мере, пассивного), это не означает полное отсутствие господства или принуждающей силы. Это означает только, что принуждающая сила маскируется видимостью согласия (см.: А. Грамши, «Тюремные тетради»). Это пояснение необходимо в свете той критики, что пытается доказать историко-культурную специфичность грамшианской теории гегемонии, подчеркивая, что эта теория, очевидно, не подходит для таких различных ситуаций, как Индия под владычеством Британии или США до отмены рабства. См.: Ranajit Guha, Dominance Without Hegemony: History and Power in Colonial India (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998); Frank Wilderson, ‘Gramsci’s Black Marx: Whither the Slave in Civil Society?’ Social Identities 9: 2 (2003). Мы предлагаем понимать общий смысл гегемонии, как он дан в этой главе, применимым к любому сложному обществу, где господство не является основным способом управления.

[10] Об этом также заявлял лидер испанской партии «Подемос» Пабло Иглесиас: Pablo Iglesias, ‘The Left Can Win’, Jacobin, 9 December 2014, at jacobinmag.com

[11] John Holloway, Change the World Without Taking Power: The Meaning of Revolution Today (London: Pluto Press, 2010).

[12] Хотя грамшианство часто связывают с движением еврокоммунистов, мы считаем необходимым отделять аналитические и стратегические подходы теории гегемонии от этого конкретного движения. В самом деле, явный акцент на выборности как средстве достижения гегемонистских изменений кажется противоречащим основам теории гегемонии, где власть понимается как переплетение множества локусов, лишь один из которых представлен государством.

[13] Хотя мы и поддерживаем расширенное понимание гегемонии, содержащееся в работах Эрнесто Лакло и Шанталь Муфф – в частности, в том, что касается расширения ряда политических субъективностей, – здесь все же есть определенные проблемы. Использование дискурсивной теории гегемонии в качестве социальной онтологии по факту приводит к анти-реалистической позиции, что лишний раз затрудняет понимание сложности политического мира. См.: Ernesto Laclau and Chantal Mouffe, Hegemony and Socialist Strategy (London/New York: Verso, 1985); Ernesto Laclau, New Reflections on the Revolution of Our Time (London/New York: Verso, 1990). В качастве развернутой критики дискурсивной теории гегемонии Лакло и Муфф см.: Geoff Boucher, The Charmed Circle of Ideology: A Critique of Laclau and Mouffe, Butler and Žižek (Melbourne: re.press, 2009).

[14] Д. Харви, Краткая история неолиберализма, М.: Поколение, 2007, с. 59.

[15] «В такой ситуации гегемония не имеет ничего общего со способностью заставлять людей верить в вас; она является способностью лишать веру или неверие людей какого-либо смысла». Jeremy Gilbert, ‘Hegemony Now’, 2013, at academia.edu, p. 16.

[16] David Harvey, Spaces of Hope (Berkeley, CA: University of California Press, 2000), p. 159.

[17] Judy Wajcman, TechnoFeminism (Cambridge: Polity, 2004), p. 35.

[18] Jonathan Joseph, Hegemony: A Realist Analysis (New York: Routledge, 2002).

[19] Thomas Hughes, ‘Technological Momentum’, in Merritt Roe Smith and Leo Marx, eds, Does Technology Drive History? The Dilemma of Technological Determinism (Cambridge, MA: MIT Press, 1994); and Networks of Power: Electrification in Western Society, 1880–1930 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1993)

[20] Вот что пишет Питер Томас: «Грамши… осознавал, что все социальные практики взаимосвязаны именно благодаря своему марксистскому представлению о социальных практиках как социальных отношениях внутри социальной тотальности, а не как о проявлении некой региональной логики. Это привело его к пониманию того, что я бы назвал «политическим устройством социального». Peter Thomas, ‘“The Gramscian Moment”: An Interview with Peter Thomas’, in Adam Thomas, ed., Antonio Gramsci: Working-Class Revolutionary: Essays and Interviews (London: Workers’ Liberty, 2012).

[21] De Witt Douglas Kilgore, Astrofuturism: Science, Race, and Visions of Utopia in Space (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003), p. 21.

[22] Asif A. Siddiqi, The Red Rockets’ Glare: Spaceflight and the Russian Imagination, 1857–1957 (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), p. 78.

[23] Н.Ф. Федоров, «Философия общего дела» в серии «Философское наследие», Т. 85 // Н.Ф. Федоров, «Сочинения», М.: Мысль, 1982, или на сайте www.nffedorov.ru

[24] В качестве одного из примеров см.: Александр Богданов, «Красная звезда», СПб., 1908;  Alexander Bogdanov, Red Star: The First Bolshevik Utopia, ed. Loren Graham and Richard Stites, transl. Charles Rougle (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1984).

[25] Siddiqi, Red Rockets’ Glare, pp. 86–7.

[26] Richard Stites, Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution (Oxford: Oxford University Press, 1989), p. 36

[27] Francis Spufford, Red Plenty: Inside the Fifties’ Soviet Dream (London: Faber & Faber, 2010); Siddiqi, Red Rockets’ Glare, Chapter 8.

[28] Хотя сейчас принято говорить об экономической отсталости Советского Союза, между тем, в период с 1928 по 1970 его экономика развивалась исключительно успешно, опережая все страны мира, кроме Японии. Robert Allen, Farm to Factory: A Reinterpretation of the Soviet Industrial Economy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003), pp. 6–7.

[29] Steve Fraser, The Age of Acquiescence: The Life and Death of American Resistance to Organized Wealth and Power (New York: Little, Brown US, 2015), Chapter 6.

[30] Марк Фишер, «Капиталистический реализм. Альтернативы нет?», М.: Ультракультура 2.0, 2010.

[31] Один из примеров – сдвиг от секулярного посткапиталистического техно-оптимизма «Звездного Пути» (Star Trek) к фундаменталистскому техно-пессимизму «Звездного Крейсера «Галактика»» (Battlestar Galactica). См.: Barry Buzan, ‘America in Space: The International Relations of Star Trek and Battlestar Galactica’, Millennium: Journal of International Studies 39: 1 (2010).

[32] В качестве примера см.: Kathi Weeks, The Problem with Work: Feminism, Marxism, Antiwork Politics, and Postwork Imaginaries (Durham, NC: Duke University Press, 2011), pp. 182–3; Nancy Fraser, The Fortunes of Feminism: From Women’s Liberation to Identity Politics to Anti-Capitalism (London: Verso, 2013); Helen Hester, ‘Promethean Labours and Domestic Realism’, in Joshua Johnson, ed., The Scales of Our Eyes: The Scope of Leftist Thought (London: Mimesis International, 2015); José Esteban Muñoz, Cruising Utopia: The Then and There of Queer Futurity (New York: New York University Press, 2009), pp. 19–21; Shulamith Firestone, The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution (New York: Morrow, 1970).

[33] Fredric Jameson, Valences of the Dialectic (London: Verso, 2010), p. 413.

[34] «Один Маркс стремился соединить политику переворота с «поэзией будущего» и сделал все, чтобы продемонстрировать, что социализм  более современен и продуктивен, чем  капитализм. Чтобы показать, что волнительность футуризма – основная задача любой левой «дискурсивной борьбы» сегодня». Fredric Jameson, Representing Capital: A Reading of Volume One (London: Verso, 2011), p. 90.

[35] Fredric Jameson, A Singular Modernity: Essay on the Ontology of the Present (London: Verso, 2002), p. 8.

[36] Мы можем наметить здесь различие между абстрактными и конкретными утопиями. В то время как первые рисуют образ будущего, свободный от текущих политических условий, вторые остаются в русле анализа наличных обстоятельств и нацелены на интервенцию в здесь-и-сейчас. См.: Alfred Schmidt, The Concept of Nature in Marx (London: Verso, 2014), p. 128; Ernst Bloch, The Principle of Hope (Cambridge, MA: MIT Press, 1995).

[37] George Young, The Russian Cosmists: The Esoteric Futurism of Nikolai Fedorov and His Followers (Oxford: Oxford University Press, 2012).

[38] Richard Stites, ‘Fantasy and Revolution: Alexander Bogdanov and the Origins of Bolshevik Science Fiction’, in Bogdanov, Red Star, p. 15; Siddiqi, Red Rockets’ Glare, Chapter 4.

[39] Erik Olin Wright, Envisioning Real Utopias (London: Verso, 2010), p. 23.

[40] Jameson, Singular Modernity, p. 26; Vincent Geoghegan, Utopianism and Marxism (Oxford: Peter Lang, 2008), p. 16.

[41] Zygmunt Bauman, Socialism: The Active Utopia (London: Routledge, 2011), p. 13.

[42] Kilgore, Astrofuturism, pp. 237–8; Stites, Revolutionary Dreams, p. 33.

[43] Slavoj Žižek, ‘Towards a Materialist Theory of Subjectivity’, Birkbeck, London, 22 May 2014, podcast available at backdoorbroadcasting.net

[44] Weeks, Problem with Work, p. 204.

[45] Ruth Levitas, The Concept of Utopia (Oxford: Peter Lang, 2011).

[46] E. P. Thompson, ‘Romanticism, Utopianism and Moralism: The Case of William Morris’, New Left Review I/99 (September–October 1976), p. 97. См. также Эдвард П. Томпсон, «Уильям Моррис», Художественный журнал № 86-87, 2013.

[47] Наиболее насыщенной и интервенционистской формой такого рода утопического мышления является манифест. См.: Weeks, Problem with Work, pp. 213–18.

[48] Manuel Castells, Networks of Outrage and Hope: Social Movements in the Internet Age (Cambridge: Polity, 2012), p. 15.

[49] Patricia Reed, ‘Seven Prescriptions for Accelerationism’, in Robin Mackay and Armen Avanessian, eds, #Accelerate: The Accelerationist Reader (Falmouth: Urbanomic, 2014), pp. 528–31.

[50] Wendy Brown, ‘Resisting Left Melancholy’, Boundary 2 26: 3 (1999).

[51] Paul Mason, Why It’s Kicking Off Everywhere: The New Global Revolutions (London: Verso, 2012), pp. 66–73.

[52] Mark Fisher, ‘Going Overground’, K-Punk, 5 January 2014, at k-punk.org

[53] Bloch, Principle of Hope.

[54] Paul Gilroy, The Black Atlantic: Modernity and Double Consciousness (London: Verso, 1993), p. 37; Weeks, Problem with Work, pp. 190–3; Geoghegan, Utopianism and Marxism, p. 20.

[55] Любопытно, что это отсутствие мотива выгоды заставляет некоторых левых видеть в космических исследованиях вариант «капиталистической утопии». См.: George Caffentzis and Silvia Federici, ‘Mormons in Space’, in George Caffentzis, In Letters of Blood and Fire (Oakland: PM Press, 2012), p. 65.

[56] Луи Альтюссер, Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования), Неприкосновенный запас, №3(77),  2011.

[57] Gramsci, Selections from the Prison Notebooks, p. 10. См. также Антонио Грамши, Избранные произведения в трех томах, Том 3, «Тюремные тетради», М.: Иностранная литература, 1959.

[58] Mary Morgan and Malcolm Rutherford, ‘American Economics: The Character of the Transformation’, History of Political Economy 30 (1998).

[59] G. C. Harcourt, Some Cambridge Controversies in the Theory of Capital (Cambridge: Cambridge University Press, 1972).

[60] Paul A. Samuelson, ‘Understanding the Marxian Notion of Exploitation: A Summary of the So-Called Transformation Problem Between Marxian Values and Competitive Prices’, Journal of Economic Literature 9: 2 (1971).

[61] Edward Fullbrook, ‘Introduction’, in Edward Fullbrook, ed., Pluralist Economics (London: Zed, 2008), pp. 1–2.

[62] More information can be found on their website: rethinkeconomics.org

[63] David Colander and Harry Landreth, ‘Pluralism, Formalism and American Economics’, in Fullbrook, Pluralist Economics, pp. 31–5

[64] Наиболее влиятельная книга написана Грегом Манкивом, бывшим лакеем Буша и отважным защитником 1 процента: N. Gregory Mankiw, Macroeconomics, 8th edn (New York: Worth, 2012).

[65] William Mitchell and L. Randall Wray, ‘Modern Monetary Theory and Practice’, 2014, pdf available at mmtonline.net

[66] Два коротких, но блистательных исключения можно найти в Tiziana Terranova, ‘Red Stack Attack!’, in Mackay and Avanessian, #Accelerate

[67] Среди существующих исследований по теме см.: Oskar Lange and Fred M. Taylor, On the Economic Theory of Socialism (New York: McGraw-Hill, 1964); W. Paul Cockshott and Allin Cottrell, Towards a New Socialism (Nottingham: Spokesman, 1993); W. Paul Cockshott, Allin Cottrell, Gregory Michaelson, Ian Wright and Victor Yakovenko, Classical Econophysics (London: Routledge, 2009); Andy Pollack, ‘Information Technology and Socialist Self-Management’, Monthly Review 49: 4 (1997); Dan Greenwood, ‘From Market to Non-Market: An Autonomous Agent Approach to Central Planning’, Knowledge Engineering Review 22: 4 (2007).

[68] Экономисты уже работают с этими вопросами. Сложность заключается в том, что способов измерений существует множество (хотя многие из них дают сходные результаты в отношении циклических и столетних трендов), а также в том, что исследования остаются на уровне эмпирики и не касаются глубинных причин явления. Скорее всего, имеет место корреляция между увеличивающимся использованием в производстве постоянного капитала и долгосрочным столетним снижением прибыльности, однако причинные связи пока существуют на уровне спекуляций. Для дальнейшего изучения см.: Minqi Li, Feng Xiao and Andong Zhu, ‘Long Waves, Institutional Changes, and Historical Trends: A Study of the Long-Term Movement of the Profit Rate in the Capitalist World-Economy’, Journal of World-Systems Research 13: 1 (2007); Guglielmo Carchedi, Behind the Crisis: Marx’s Dialectic of Value and Knowledge (Chicago: Haymarket, 2012); Deepankar Basu and Ramaa Vasudevan, ‘Technology, Distribution and the Rate of Profit in the US Economy: Understanding the Current Crisis’, Cambridge Journal of Economics 37: 1 (2013); Gerard Dumenil and Dominique Levy, ‘The Profit Rate: Where and How Much Did It Fall? Did It Recover? (USA 1948–2000)’, Review of Radical Political Economics 34: 4 (2002).

[69] Mary Morgan, The World in the Model: How Economists Work and Think (Cambridge: Cambridge University Press, 2012).

[70] Для дальнейшего чтения см. wea.org.uk

[71] Andy Clark, Supersizing the Mind: Embodiment, Action, and Cognitive Extension (New York: Oxford University Press, 2008).

[72] John Zerzan, Future Primitive and Other Essays (Brooklyn: Semiotext(e), 1996); Derrick Jensen, Endgame: The Problem of Civilization, Volume 1 (New York: Seven Stories, 2006).

[73] Gavin Mueller, ‘The Rise of the Machines’, Jacobin 10 (2013), at jacobinmag.com

[74] Это одно из главных положений в исследованиях науки и технологии, а также в феминистских подходах к технологии. Среди наиболее ярких примеров таких исследований см.: Wajcman, TechnoFeminism; Wiebe Bijker, Thomas Hughes and Trevor Pinch, eds, The Social Construction of Technological Systems (Cambridge, MA: MIT Press, 1987); Wiebe Bijker, Of Bicycles, Bakelites, and Bulbs: Toward a Theory of Sociotechnical Change (Cambridge, MA: MIT Press, 1997); Donald MacKenzie, Fabian Muniesa and Lucia Siu, eds, Do Economists Make Markets? On the Performativity of Economics (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007); Thomas Hughes, Networks of Power: Electrification in Western Society, 1880–1930 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1993).

[75] В связи с этим ведутся дебаты вокруг «тезиса реконфигурации» (reconfiguration thesis). Alberto Toscano, ‘Logistics and Opposition’, Mute, 2011, at metamute.org; Jasper Bernes, ‘Logistics, Counterlogistics and the Communist Project’, in End Notes 3: Gender, Race, Class and Other Misfortunes (September 2013); Alberto Toscano, ‘Lineaments of the Logistical State’, Viewpoint, 2015, at viewpointmag.com

[76] «Подобно тому, как золото не лишилось бы своей потребительной стоимости золота, если бы оно перестало быть деньгами, так и система машин не потеряла бы своей потребительной стоимости, если бы она перестала быть капиталом. Из того обстоятельства, что система машин представляет собой наиболее адекватную форму потребительной стоимости основного капитала, вовсе не следует, что подчинение капиталистическому общественному отношению является для применения системы машин наиболее адекватным и наилучшим общественным производственным отношением», К. Маркс, «Экономические рукописи 1857-1859», Часть вторая,  III. Глава о капитале, 10. Развитие основного капитала как показатель развития капиталистического производства, а). Система машин как адекватная капитализму форма средств труда, Тетрадь VII, начата в конце февраля 1858 (стр. 126) – в кн. К. Маркс, Ф. Энгельс, Полное собрание сочинений, Т.46 Часть 2, М.: Издательство политической литературы, 1969.

[77] Как показывают примеры, переориентирование и изобретение тесно переплетены, учитывая, что каждое переориентирование подразумевает креативное использование старого материала, и каждое изобретение включает переориентирование существующих подручных материалов. Различие здесь лишь в акцентах.

[78] Andrew Feenberg, Transforming Technology: A Critical Theory Revisited (New York: Oxford University Press, 2002).

[79] Полезное руководство, как рабочие могут адаптировать технологии к своим рабочим местам см.: Chris Harman, Is a Machine After Your Job? New Technology and the Struggle for Socialism (London, 1979), at marxists.org, Part 8.

[80] Mariana Mazzucato, The Entrepreneurial State: Debunking Public vs. Private Sector Myths (London: Anthem, 2013); Michael Hanlon, ‘The Golden Quarter’, Aeon Magazine, 3 December 2014, at aeon.co

[81] Для более подробного изучения см.: Mazzucato, Entrepreneurial State, Chapter 5.

[82] Mariana Mazzucato, Building the Entrepreneurial State: A New Framework for Envisioning and Evaluating a Mission-Oriented Public Sector, Working Paper No. 824, Levy Economics Institute of Bard College, 2015, pdf available at levyinstitute.org, p. 9; Carlota Perez, Technological Revolutions and Financial Capital: The Dynamics of Bubbles and Golden Ages (Cheltenham: Edward Elgar, 2003).

[83] Mazzucato, Building the Entrepreneurial State, p. 2.

[85] Caetano Penna and Mariana Mazzucato, ‘Beyond Market Failures: The Role of State Investment Banks in the Economy’, paper presented at the Conference on Mission-Oriented Finance for Innovation, London, 24 July 2014, available on youtube.com

[86] Переход Германии на возобновляемые источники энергии представляет собой, возможно, наиболее впечатляющий из современных примеров.

[87] Nick Dyer-Witheford, ‘Cycles and Circuits of Struggle in High-Technology Capitalism’, in Jim Davis, Thomas Hirschl and Michael Stack, eds, Cutting Edge: Technology, Information, Capitalism and Social Revolution (London: Verso, 1997), pp. 206–7; Adrian Smith, Socially Useful Production, STEPS Working Paper 58 (Brighton STEPS Centre, 2014), at steps-centre.org, p. 2.

[88] Это чем-то похоже на понятие освободительных технологий, которое использовал Мюррей Букчин (Murray Bookchin’s liberatory technologies), хотя мы, очевидно, не слишком склонны разделять его видение будущего, принадлежащего небольшим коммунам. Murray Bookchin, ‘Towards a Liberatory Technology’, in Post-Scarcity Anarchism (Edinburgh: AK Press, 2004).

[89] Hilary Wainwright and Dave Elliott, The Lucas Plan: A New Trade Unionism in the Making? (London: Allison & Busby, 1981), p. 16.

[90] Ibid., pp. 10, 89.

[91] Ibid., pp. 101–7.

[92] Smith, Socially Useful Production, p. 5.

[93] Ibid., p. 1.

[94] Ibid., p. 2.

[95] Wainwright and Elliott, Lucas Plan, p. 231.

[96] Ibid., p. 157.

[97] Tiqqun, The Cybernetic Hypothesis, n.d., at theanarchistlibrary.org

[98] Eden Medina, Cybernetic Revolutionaries: Technology and Politics in Allende’s Chile (London: MIT Press, 2011), p. 26.

[99] Ibid., p. 64.

[100] Ibid., p. 72.

[101] Ibid., p. 146.

[102] Ibid., p. 150.

[103] Ibid., p. 79.

[104] Jameson, Valences of the Dialectic; Toscano, ‘Logistics and Opposition’; Mike Davis, ‘Who Will Build the Ark?’, New Left Review II/61 (January–February 2010); Medina, Cybernetic Revolutionaries; Nick Dyer-Witheford, ‘Red Plenty Platforms’, Culture Machine 14 (2013); Terranova, ‘Red Stack Attack!’; Evgeny Morozov, ‘Socialise the Data Centres!’ New Left Review 91 (January–February 2015).

[105] Детальную  контраргументацию см. в:  Bernes, ‘Logistics, Counterlogistics and the Communist Project’.

[106] В качестве увлекательной полу-документальной литературы по теме см.: Spufford, Red Plenty.

[107] Caroline Saunders and Andrew Barber, Food Miles – Comparative Energy/Emissions Performance of New Zealand’s Agriculture Industry, Agribusiness and Economics Research Unit, July 2006, pdf available at lincoln.ac.nz

[108] Feenberg, Transforming Technology, p. 58; Monika Reinfelder, ‘Introduction: Breaking the Spell of Technicism’, in Phil Slater, ed., Outlines of a Critique of Technology (London: Ink Links, 1980), p. 17.

[109] По этой теме существует обширная литература в области исследований науки и технологии (STS), но мы бы добавили исследования взаимосвязи технических изменений с квалификацией и классом. David Autor, Frank Levy and Richard Murnane, ‘The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration’, Quarterly Journal of Economics 118: 4 (2003); Amit Basole, ‘Class-Biased Technical Change and Socialism: Some Reflections on Benedito Moraes-Neto’s “On the Labor Process and Productive Efficiency: Discussing the Socialist Project”’, Rethinking Marxism 25: 4 (2013).

[110] Один из наиболее ранних аргументов в пользу этого см. в: Raniero Panzieri, ‘The Capitalist Use of Machinery: Marx Versus the “Objectivists”’, in Slater, Outlines of a Critique of Technology.

[111] David F. Noble, Forces of Production: A Social History of Industrial Automation (New York: Oxford University Press, 1986); Karl Marx, Capital: A Critique of Political Economy, Volume I, transl. Ben Fowkes (London: Penguin, 1990), p. 526.

[112] Melvin Kranzberg, ‘Technology and History: ‘‘Kranzberg’s Laws”’, Technology and Culture 27:3 (1986), p. 545.

[113] George Basalla, The Evolution of Technology (Cambridge: Cambridge University Press, 1988), p. 7.

[114] О том, как пользователи меняют технологии, см.: Nellie Ooudshorn and Trevor Pinch, eds, How Users Matter: The Co-Construction of Users and Technology (Cambridge, MA: MIT Press, 2005).

[115] Harry Cleaver, ‘Technology as Political Weaponry’, in The Responsibility of the Scientific and Technological Enterprise in Technology Transfer, American Association for the Advancement of Science, 1981, pdf available at academia.edu

[116] Даже не будучи никогда использованным, ядерное оружие несет именно эту функцию.

[117] Проницательные размышления о когнитивном труде и его отношении к концепту рабочего класса см. в:  Matteo Pasquinelli, ‘To Anticipate and Accelerate: Italian Operaismo and Reading Marx’s Notion of the Organic Composition of Capital’, Rethinking Marxism 26: 2 (2014).