Пост-трудовое воображаемое (авторы: Ник Срничек, Алекс Уильямс)

Фото: www.jaroslawpietrzak.com

 

В связи с запуском обновленного сайта Штаба и в честь 99-летия Октябрьской революции мы предлагаем вашему вниманию перевод одной из ключевых глав из книги Ника Срничека и Алекса Уильямса «Изобретая будущее: Посткапитализм и мир без работы» (Verso, 2015) – «Пост-трудовое воображаемое».

Ник Срничек и Алекс Уильямс – авторы «#Ускорения: манифеста политики акселерационизма» (2013). Для авторов политика акселерационизма – это не ускорение капиталистических процессов, наоборот, ускоренное развитие возможно​ только за рамками капитализма – в посткапиталистическом будущем. Акселерационизм для Срничека и Уильмса – это межгалактические полеты и преодоление телесности. Именно устремленность к столь радикальному будущему и должна стать стимулом для актуальной левой политики. Развивающиеся же в рамках капитализма технологии и инфраструктура выступают основными союзниками левых на пути к посткапитализму.

В книге «Изобретая будущее» Срничек и Уильямс уточняют и развивают идеи, озвученные в Манифесте, а также учитывают прозвучавшую в его адрес критику. Сохраняя ту же радикальную устремленность в будущее, что и в Манифесте, в книге авторы предлагают вполне конкретные очертания для возможной левой программы. Эта программа строится на трех основных требованиях: автоматизации труда, безусловного основного дохода и преодоления современной трудовой этики, предлагающей работу в качестве главного пространства для самореализации человека. Посткапиталистический мир Срничека и Уильямса – это мир без работы. В главе шестой «Пост-трудовое воображаемое» авторы описывают современные тенденции, указывающие не только на возможность, но и на высокую вероятность такого мира.

Преодоление паралича воображения и возвращение будущего в качестве политической категории нам кажется главным условием построения актуальной левой политики. Мы надеемся, что данная публикация будет способствовать дискуссии о будущей левой политике на постсоветском пространстве и приветствуем перепубликации перевода на других ресурсах (с указанием первоисточника). 

 

Штаб

Седьмую главу можно прочесть здесь.

 


 

Серия иллюстраций: Nicholas Korody www.archinect.com

 

Ник Срничек, Алекс Уильямс

 

Перевод с английского: Р. Дженрбекова

 

Пост-трудовое воображаемое [*]

 

Цель будущего – полная безработица.
Артур Кларк

 

Если в предыдущей главе были проанализированы меняющиеся социальные условия, делающие пост-работу все более необходимой, то эта глава будет попыткой представить, чем мир пост-работы мог бы являться на практике [1]. С этой целью мы выдвинем несколько широких требований, которые позволят начать конструировать платформу для пост-трудового общества. Говоря о важности требований, мы порываем с тенденцией, широко распространённой в среде сегодняшних радикальных левых, считать отсутствие требований верхом радикализма [2]. Они часто заявляют, что выдвинуть требование означает подчиниться существующему порядку вещей, ведь требование, подобно просьбе, легитимирует власть. Но такой взгляд упускает из виду антагонизм, лежащий в самой сердцевине этих требований, как и тот факт, что они необходимы для формирования активного агента изменений [3]. В таком свете отказ от требований – это симптом теоретической путаницы, а не практического прогресса. Политика без требований – это просто собрание бесцельных тел. Любое осмысленное видение будущего ставит предложения и цели, и настоящая глава является попыткой их обсуждения. Эти предложения не будут радикально новыми, но это часть их силы: это не свободно парящий проект, ведь его рамки и движения уже существуют и сцеплены с миром.

Революционные требования сегодня выглядят наивными, в то время как реформистские выглядят бесплодными. Слишком часто дискуссия на этом и заканчивается – одна сторона разоблачает другую, и стратегический императив изменений оказывается забыт. Поэтому наши требования мы рассматриваем как нереформистские реформы. Это означает три вещи. Во-первых, они содержат утопическую грань, выходящую за пределы того, с чем капитализм еще может мириться. Это превращает их из вежливой просьбы в настойчивый призыв, полный готовности к противостоянию. Такие требования комбинируют ориентацию на утопическое будущее с непосредственной интервенцией, апеллируя к «утопизму без восхваления» [4]. Во-вторых, эти нереформистские предложения укоренены в реальных тенденциях сегодняшнего мира, давая им жизненность, которой не хватает революционным мечтам. В-третьих, и это самое важное, эти требования сдвигают текущее политическое равновесие и строят платформу для будущего развития. Они проектируют скорее открытый исход из текущего момента, нежели механический переход в следующую предопределенную историческую стадию [5]. Эти предложения не избавят нас от капитализма, но они обещают избавить нас от неолиберализма и установить новый баланс политических, экономических и социальных сил. Прослеживая линию от социал-демократического консенсуса к неолиберальному, мы приходим к выводу: левые должны мобилизоваться вокруг пост-трудового консенсуса. Общество пост-работы даст возможность двигаться вперед к более значительным целям. Но такой проект должен реализоваться в долговременной перспективе: десятилетия, а не годы, культурные сдвиги, а не выборные сроки. Учитывая реальность ослабления левого движения сегодня, есть только один путь: терпеливо восстанавливать его силу – об этом будет сказано ниже. Иного способа приблизить мир пост-работы попросту не существует. Поэтому мы должны принять во внимание эти долговременные стратегические цели и воссоздать коллективную агентность для их достижения. Направляя левых к пост-трудовому будущему, мы нацелены не только на значительные достижения, – такие как уменьшение тяжелого труда и бедности, – но и на создание в процессе этого политической силы. Наконец, мы верим, что пост-трудовое будущее не только достижимо, но жизнеспособно и желательно [6]. Эта глава прочерчивает следующий маршрут: построение пост-трудового общества на основе полной автоматизации экономики, сокращения рабочей недели, введения всеобщего базового дохода и достижения культурных сдвигов в понимании работы.

 

 

Полная автоматизация

 

Наше первое требование касается полной автоматизации экономики. Используя современные технологические возможности, такая экономика могла бы освободить людей от тяжелого труда, одновременно с этим производя больше богатств. Без полной автоматизации посткапиталистическое будущее неизбежно окажется перед выбором между изобилием за счет свободы (тут можно вспомнить главенствующую роль труда в Советском Союзе) и свободой за счет изобилия, часто изображаемой в упрощенческих антиутопиях [7]. С автоматизацией, напротив, машины смогут производить необходимые товары и услуги, освобождая человечество от бремени труда [8]. По этой причине мы утверждаем, что тенденция автоматизации и машинной замены человеческого труда должна быть встречена с энтузиазмом, усилена и включена в левую политическую повестку [9]. Это позволит вывести уже существующую капиталистическую тенденцию за пределы приемлемых для капитализма социальных отношений.

Капитализм долгое время был синонимом быстрых технологических изменений: движимые императивом к накоплению, средства производства постоянно трансформируются [10]. В XIX веке в сельское хозяйство пришла механизация, и небольшие наделы земли стали включаться во все более и более крупные централизованные фермы. Рабочий процесс также трансформировался благодаря машинам, которые вторглись в производственный процесс подобно чужеземным завоевателям. Работа, традиционно выполняемая умелой труженицей, теперь распалась на составляющие ее этапы, не требующие умений, и часто выполнялась машинным способом [11]. Работницы стали привязаны к отдельным этапам, а их инструменты, которые раньше были в их власти, стали машинами, диктующими свой ритм [12]. Труд стал более однообразным, не требующим мастерства; он оказался подчинен машинам и выполнялся неквалифицированной дешевой рабочей силой (в частности, женщинами и детьми) [13]. В начале XX века эта тенденция стала меняться с введением технологий, устраняющих наиболее рутинные и простые этапы работы (вроде перемещения и транспортировки товаров). Возникла необходимость в квалифицированных рабочих для обслуживания машин и управления фермами, которые становились все крупнее [14]. Потребность в квалифицированных кадрах еще больше увеличилась с развитием офисных технологий – печатное, копировальное оборудование и т. д., – которые нуждались в сравнительно хорошо образованном обслуживающем персонале. Другими словами, технология не всегда устраняет необходимость в мастерстве и квалификации, и растущий на протяжении прошлого века спрос на квалифицированный труд подтверждает это [15]. В этот период занятость на фабриках продолжала снижаться благодаря восприимчивости производства к технологиям, увеличивающим производительность [16]. Автоматизация массового производства в начале XX века была в конечном итоге дополнена автоматизацией мелкосерийного производства [17]. Если в 1970 году в индустриальном секторе было задействовано 1000 роботов, то сегодня в нем используется 1.6 миллионов роботов [18]. В том, что касается занятости, производство достигло точки глобального насыщения. Даже в развивающихся странах преобладает тенденция к деиндустриализации, а прирост занятости ограничен в основном сектором услуг [19]. Вторая половина XX века связана с еще одним сдвигом, параллельным снижению производства. Если ранние офисные технологии дополняли работников и увеличивали спрос на них, то развитие микропроцессоров и компьютерных технологий стало вытеснять полуквалифицированный обслуживающий персонал во многих областях – например, телефонисток и секретарш [20]. Роботизация услуг нынче идет на всех парах: более 150 000 профессиональных сервисных роботов было продано за последние пятнадцать лет [21]. В частности, под угрозой оказались т. н. «рутинные» профессии – те, которые можно представить в виде последовательности шагов. Такие задачи могут успешно выполняться компьютерами, если будет создано соответствующее программное обеспечение, и это уже привело к резкому уменьшению количества рутинной ручной и умственной работы за последние сорок лет [22]. В результате возникла поляризация рынка труда, так как многие профессии средней квалификации и средней зарплаты являются рутинными и таким образом подлежат автоматизации [23]. В Северной Америке и Западной Европе рынок труда сейчас характеризуется преобладанием низкоквалифицированных низкооплачиваемых профессий в сфере услуг (рестораны быстрого питания, розничная торговля, транспортный, гостиничный и складской бизнес)  и меньшим количеством занятых в сфере высокооплачиваемой и высококвалифицированной нерутинной умственной работы [24].

Новейшая волна автоматизации призвана существенно поменять такое распределение трудовых ресурсов на рынке, так как она захватывает все сферы экономики: сбор данных (радиочастотная идентификация, «большие данные»); новые виды производства (гибкое роботизированное производство [25], 3D-печать [26], автоматизированный фастфуд); услуги (системы искусственного интеллекта для сопровождения клиентов, для заботы о пожилых); принятие решений (вычислительные модели, программные агенты); распределение финансовых активов (алгоритмизированные торги); в особенности – дистрибуция (логистическая революция, беспилотные автомобили [27], беспилотные морские контейнеровозы и автоматизированные склады [28]). В каждой области экономики – от производства до дистрибуции, от управления до розничной торговли – мы видим крупномасштабный тренд на автоматизацию [29]. Эта последняя волна автоматизации, обусловленная развитием алгоритмостроения (в частности, в области машинного обучения и глубокого обучения), быстрым развитием робототехники и экспоненциальным ростом мощности компьютеров (ресурс «больших данных»), выливается во «второй век машин», в котором будет кардинально переопределен круг задач, выполняемых машинами [30]. Возникает ситуация, исторически уникальная во многих отношениях. Новые технологии распознавания позволяют автоматизировать как рутинные, так и нерутинные задачи: комплексные коммуникационные технологии делают компьютер лучшим работником по сравнению с человеком в определенных сферах высококвалифицированного умственного труда – так же, как быстрое развитие робототехники дает преимущества технологическим решениям в широком диапазоне механического ручного труда [31]. К примеру, нерутинные ручные операции могут выполняться беспилотными автомобилями, а нерутинные умственные задачи, вроде написания новостных текстов или исследования судебных прецедентов, уже сейчас выполняются роботами [32]. Размах этих нововведений означает, что любой работник – от биржевого аналитика до строителя, от повара до журналистки – может быть вскоре заменен машиной [33]. Работницы, перемещающие символы по экрану, рискуют так же, как и работницы, передвигающие товары по складу. Одно исследование предсказывает «опустение биржевых торговых залов» по мере того, как роботы все больше будут внедряться в финансовый мир [34]; розничная торговля – бывшая столь долго бастионом постиндустриальной занятости – тоже оказывается под угрозой захвата машинами [35]; согласно прогнозам, более 140 миллионов рабочих мест по всему миру, связанных с умственным трудом, будут уничтожены [36]. Если предыдущая волна автоматизации привела к поляризации рынка труда, то эта новейшая волна, судя по всему, намерена полностью уничтожить низкоквалифицированный и низкооплачиваемый полюс этого рынка [37]. По мере того, как роботы замещают человеческий труд, рабочие готовятся столкнуться с еще более низким заработком и дальнейшим обнищанием [38]. По меньшей мере возникающая волна автоматизации резко изменит общую композицию рынка труда и потенциально приведет к значительному снижению спроса на рабочую силу.

Ряд экономистов, однако, обратили внимание, что несмотря на революционные тенденции в автоматизации, производительность не увеличивается так, как того можно было ожидать [39]. Когда машинный труд заменяет половину рабочих на фабрике, производительность труда должна удвоиться, если фабрика продолжает производить то же самое количество продукта. На деле, однако, наблюдается широкомасштабное снижение роста производительности по всему миру за последнее десятилетие, в частности, после начала кризиса [40]. Оставляя в стороне тот факт, что производительность труда довольно сложно измерить, мы думаем, что некоторые явления могут помочь объяснить эту аномалию. Во-первых, весьма вероятно, что низкие зарплаты препятствуют инвестициям в технологии, повышающие производительность . Доступность большого количества дешевой рабочей силы означает, что компании менее охотно делают капитальные инвестиции. Зачем покупать новые машины, если наемные работники сделают ту же работу за меньшие деньги? Это означает, что попытка приблизить полную автоматизацию включает в себя борьбу за глобальное повышение зарплат в качестве сопутствующей задачи. Во-вторых, вероятен также фактор задержки. В 1990-е годы понадобилось определенное время, прежде чем IT-революция нашла выражение в показателях производительности , пока компании ждали отдачи от инвестиций и адаптировались к новым технологическим возможностям. Организационные схемы должны измениться, новые навыки должны быть усвоены, а производственные процессы переработаны для того, чтобы новые технологии начали использоваться эффективно. В целом выходит, что повышение производительности отстает от инвестиций в цифровые технологии на пять – пятнадцать лет [41]. Сегодня многие из обсуждаемых технологий невероятно новы и были непредставимы еще десятилетие назад. Эта новизна означает, что мы должны ожидать задержки в показателях производительности , ведь технологии должны быть приняты и затем адаптированы к условиям предприятий [42]. Наконец, и это самое главное, наш аргумент здесь опирается скорее на нормативное требование, нежели описательное. Полная автоматизация – это то, что может и должно быть достигнуто, безотносительно того, внедрялась ли она или еще нет. К примеру, среди компаний США, которым выгодно внедрение промышленных роботов, менее десяти процентов уже сделали это [43]. Это лишь одна область для автоматизации, и здесь важно повторить, что автоматизацию нужно сделать политическим требованием, вместо того, чтобы полагать, что она свершится по экономической необходимости. В этом могут помочь разные стратегии: больше государственных инвестиций, повышение минимальных зарплат, исследования в области тех технологий, которые заменяют человека, а не умножают его возможности. В наиболее детализированных оценках рынка труда предполагается, что от 47 до 80% сегодняшних профессий могут быть полностью автоматизированы [44]. Можно принимать эту оценку не в качестве детерминистского предсказания, а как горизонт политического проекта против работы. Тогда эти цифры станут чертой, относительно которой можно оценивать наши успехи.

В то время как полная автоматизация экономики представлена здесь как идеал и требование, на практике ее полное достижение маловероятно [45]. В определенных сферах человеческий труд, скорее всего, будет незаменим по техническим, экономическим и этическим причинам. На уровне технологии машины сегодня отстают от людей в том, что связано с креативной и слишком разнообразной работой, аффективной работой и задачами, требующими неформализованного интуитивного знания [46]. Инженерные проблемы, связанные с автоматизацией таких задач, представляются непреодолимыми в ближайшие два десятилетия (хотя аналогичные утверждения делались в отношении беспилотных автомобилей еще десять лет назад), и программа полной автоматизации должна быть нацелена на инвестирование в исследования по преодолению этих ограничений. Второе препятствие на пути к автоматизации имеет экономические причины: определенные задачи уже могут выполняться машинами, но машины обходятся дороже, чем обычный труд [47]. Несмотря на эффективность, точность и производительность машинного труда, капитализм предпочитает получать прибыль, и потому использует ручной труд везде, где он дешевле капитальных инвестиций в новые технологии. Программа полной автоматизации нацелена на преодоление этого с помощью таких простых мер, как повышение минимальных зарплат, поддержка трудовых движений и использование государственных субсидий для стимулирования замены человеческого труда машинным.

Последнее ограничение полной автоматизации касается морального статуса, которым мы наделяем определенные виды деятельности, как, например, те, что связаны с заботой и уходом [48]. Считается, что такие задачи, как воспитание детей, должны выполняться людьми. Можно наметить два общих подхода к такого рода профессиям. Первый подход допускает, что такой труд имеет моральную ценность и должен осуществляться людьми, а не машинами. В пост-трудовом обществе, однако, работа, связанная с заботой и уходом, может быть наделена бо́льшей ценностью, в то время как прибыльные сегодня виды труда потеряют привилегированный статус. Свободное время, которое увеличивается по мере внедрения автоматизации, может способствовать экспериментам в области альтернативного домашнего устройства. Существует долгая история утопических экспериментов, которая может пригодиться для переосмысления общественной организации домашнего репродуктивного, связанного с уходом и заботой труда [49]. Достижение этого, следует подчеркнуть, все же потребует политического действия; мир пост-работы может способствовать переменам, но он не гарантирует их. Более радикальный подход, однако, предполагает, что автоматизация большой части этих профессий должна стать задачей на будущее [50]. В самом деле, стереотипное мнение, что женщины естественным образом склонны к аффективному труду, зачастую является вредным прикрытием для продолжающейся эксплуатации. Но что, если большая часть этого труда может быть устранена? Традиционно домашнее хозяйство было пространством, не слишком подверженным технологическим инновациям: неоплачиваемый характер домашней работы и отсутствие норм производительности давали капитализму мало причин для инвестирования в снижение затрат на домашнее хозяйство [51]. Тем не менее, такие задачи, как уборка и стирка, могут быть делегированы машинам [52]. Технические средства реабилитации людей с ограничениями жизнедеятельности и технологии распознавания эмоций также предлагают возможности для автоматизации некоторых очень личных и деликатных задач [53]. В более теоретичном ключе некоторые утверждают, что боль и страдание, связанные с беременностью и рождением, также лучше оставить в прошлом, чем наделять их мифической природностью и красотой [54]. В таком рассмотрении искусственные формы воспроизводства позволят по-новому взглянуть на равенство полов. Мы не станем здесь делать окончательных выводов относительно этих подходов, оставив их в качестве возможностей для пост-трудового мира. Для каждого из подходов важным является то, что труд не будет немедленно и полностью устранен, но будет последовательно уменьшаться. Полная автоматизация – это утопическое требование, целью которого является уменьшение необходимой работы насколько это возможно.

 

 

Вы ненавидите не понедельники, а свою работу

 

Второе большое требование, необходимое для построения пост-трудовой платформы – классическая идея сокращения рабочей недели без уменьшения зарплаты. С самого начала капитализма трудящиеся боролись против навязанных им обязательных рабочих часов, это требование было ключевым для раннего рабочего движения [55]. Первоначально сопротивление заключалось в индивидуальных невыходах на работу, частых праздниках и нерегулярной работе [56]. Такое сопротивление нормированным рабочим часам продолжается сегодня в виде развлечений на рабочем месте, когда сотрудники, к примеру, сидят в интернете вместо выполнения своих обязанностей [57]. На каждом этапе пути рабочие сопротивлялись нормированному рабочему времени, и многие успехи раннего рабочего движения были связаны с уменьшением этого времени. Двухдневный выходной в конце недели, к примеру, возник спонтанно из привычки рабочих к выпивке и необходимости дополнительного дня для восстановления [58]. Закрепление же уикенда в качестве признанного периода отдыха было результатом продолжительной политической борьбы (которая на Западе завершилась только в 1970-х) [59]. Сходным образом рабочие добились значительного успеха в уменьшении рабочей недели с 60-ти часовой в 1900-е до менее чем 35-ти часовой во время Великой депрессии [60]. Скорость изменений была столь велика, что в 1930-е за пятилетний период рабочая неделя уменьшилась на восемнадцать часов [61]. В самом начале Депрессии идею укороченной рабочей недели поддерживали сторонники двухпартийной системы в США, и введение закона о 30-ти часовой неделе казалось неизбежным [62]. Одновременно интеллектуалы предсказывали дальнейшее уменьшение обязательного рабочего времени, воображая мир, где работа сведена к самому минимуму. В своем классическом тексте Поль Лафарг ратует за ограничение нормы тремя часами в день [63]. Известно, что Кейнс приводит ту же цифру, утверждая, что к 2030 году мы все будем работать по 15 часов в неделю, – при этом менее известно, что он всего лишь повторяет расхожее в ту пору мнение [64]. И Маркс сделал сокращение рабочей недели центральным пунктом в своем видении посткапиталистического мира, утверждая, что оно является «базовой предпосылкой» достижения «царства свободы» [65].

Однако эта идея трехчасового рабочего дня постепенно исчезла с политической повестки. Почти вековая борьба за уменьшение рабочих часов окончилась внезапно во время Великой депрессии, когда бизнес и правительство решили использовать программы по созданию рабочих мест в ответ на безработицу [66]. Вскоре после Второй мировой войны рабочая неделя стабилизировалась на 40 часах в большинстве стран Запада, и с тех пор было мало серьезных попыток это изменить [67]. Вместо этого имело место общее увеличение количества работы в последующие десятилетия. Во-первых, в обществе увеличилось время, проводимое на рабочем месте [68]. Когда на производство пришли женщины, рабочая неделя осталась прежней, и общее количество времени, посвященное работе, таким образом увеличилось [69]. Во-вторых, происходило и происходит прогрессирующее стирание границы между работой и жизнью, когда работа просачивается во все уголки нашей сознательной жизни. Многие из нас сегодня привязаны к работе постоянно – телефонными звонками, электронной почтой, текстами, обдумыванием связанных с работой проблем [70]. Наемные служащие часто вынуждены отрабатывать неучтенные сверхурочные, в то же время многие стремятся выглядеть в глазах социума загруженными работой. Это приводит к тому, что рабочая неделя среднего американского работника на полной ставке приближается к сорока семи часам [71]. К тому же большое количество работы не оплачивается и потому не учитывается в официальных данных (существует продолжающееся гендерное разделение в этом неоплачиваемом труде) [72]. В то время, как для многих найти постоянную работу становится все труднее, большое распространение получает неоплачиваемая работа. Развивается целая сфера «незаметной работы», связанной с автоматизацией, когда выполнение операций перепоручается пользователям (например, кассы самообслуживания и банкоматы) [73]. Более того, само наличие оплачиваемой работы предполагает совершение «незаметной работы»: необходимо управлять своими финансами, прикладывать усилия по поиску работы, если ее нет или скоро не будет, тратить время, силы и средства на постоянное повышение квалификации, совершать поездки к рабочему месту и обратно, сюда же стоит отнести крайне важную (гендерно-отмеченную) сферу ухода за детьми, членами семьи и другими нуждающимися в заботе [74].

Поскольку работа проникла в такое множество областей нашей жизни, возвращение к укороченной рабочей неделе может принести с собой ряд преимуществ. Помимо самого очевидного – увеличения свободного времени – это могло бы дать и несколько менее заметных выгод [75]. Прежде всего, сокращение рабочей недели составляет ключевой ответ на развитие автоматизации. На деле роль этой стратегии в предыдущие периоды автоматизации часто забывается. Многие комментаторы справедливо отмечали, что исторически технологические изменения не обязательно ведут к массовой безработице. Однако начальные периоды автоматизации совпадали с существенным уменьшением рабочей недели; занятость часто поддерживалась через перераспределение работы. Вторая выгода от этой стратегии заключается в ряде экологических улучшений. Например, сокращение рабочей недели приведет к снижению потребления энергии и общему снижению углеродного следа [76]. Увеличившееся свободное время приведет к снижению покупок товаров ежедневного спроса, которые постоянно делаются в лихорадке рабочих графиков. В более широком смысле совершенствование производительности для уменьшения труда, а не увеличения количества продукции, должно означать оптимизацию энергопотребления, что приведет к уменьшению вредного влияния на окружающую среду [77]. Поэтому требование сокращения рабочих часов – необходимый пункт в программе ответа на климатические изменения. Другие исследования предполагают, что укороченная рабочая неделя приведет к общему снижению стресса, беспокойства и проблем с душевным здоровьем, характерных для неолиберализма [78]. Но одна из самых важных причин для сокращения рабочего времени состоит в том, что такое требование одновременно консолидирует и генерирует классовую энергию. Вначале это требование может служить временной тактикой в политической борьбе – работа по контракту, забастовки и прочие способы устранения рабочего времени как средство оказания давления на капиталистов. Но впоследствии – и это самое важное – сокращение рабочей недели усилит рабочее движение. Устранение рабочих часов уменьшит общее предложение труда на рынке, и позиции рабочих окрепнут. Как пишет один автор:  «Никакие другие требования в переговорах не усиливают одновременно позицию требующих. Более того, никакая другая стратегическая логика не создает тот добродетельный круг, в котором каждая победа усиливает позиции для дальнейшей борьбы» [79]. По этим причинам сокращение рабочей недели должно стать незамедлительным и важным требованием левых в XXI веке.

Мы отдаем предпочтение скорее переходу к трехдневному уикенду, нежели к сокращению рабочего дня, так как это уменьшит время поездок на работу и дополнит уже существующие выходные. Это может быть достигнуто разными способами – через профсоюзную борьбу, через давление общественных движений и через законодательные инициативы политических групп. Профсоюзы, выстраивая стратегию для будущего, вместо того, чтобы принимать капиталистический спрос на работу по любой цене, могли бы в процессе коллективных переговоров принять автоматизацию в обмен на сокращение рабочей недели. В самом деле, история показывает, что профсоюзы часто занимали реакционную позицию перед лицом технологических изменений, и что уступки по зарплате только откладывали автоматизацию, но не предотвращали ее [80]. Альтернативный подход, сфокусированный на сокращении и перераспределении работы, мог бы привести к уменьшению рабочего времени без массовых увольнений [81]. Можно приложить усилия к тому, чтобы сделать видимым неофициальный неоплачиваемый труд в качестве части рабочей недели, уменьшив его благодаря такому привлечению внимания [82]. Акцент на укороченной рабочей неделе также требует от профсоюзов строить отношения с частично занятыми и прекарными работницами. Однако при том, что участие профсоюзов в этой борьбе необходимо, оно не достаточно по той простой причине, что разные  секторы имеют разный потенциал для автоматизации и увеличения производительности [83]. Более развернутая борьба потребуется для преодоления нынешней неолиберальной логики. Социальные движения и политические институты должны участвовать в этой борьбе, создавая пространство возможностей. Несколько мозговых центров, включая Новый экономический фонд и Фонд Джимми Рэйда, уже начали призывать к уменьшению рабочей недели [84]. Некоторые группы в Великобритании, такие как Бригада прекарных рабочих и План С, привлекают внимание к неоплачиваемомутруду и поднимают вопросы статуса работы в современном обществе [85]. Однако важнее всего то, что уже существует высокий уровень общественного запроса на уменьшение рабочей недели, и опросы общественного мнения показывают, что большинство населения поддерживает эту идею [86]. Существуют также различные тактические подходы к сокращению рабочей недели. Интервенции могли бы сместить расчет стоимости труда с индивидуальной на почасовую, делая таким образом введение дополнительных часов более дорогостоящим [87]. Такие страны, как Бельгия и Нидерланды, дали рабочим право требовать уменьшения рабочих часов без риска подвергнуться дискриминации со стороны работодателей. Нидерланды также начали уменьшение рабочей недели на обоих концах возрастного спектра. Молодые и пожилые люди теперь входят в трудовую жизнь и, соответственно, выходят из нее через постепенные изменения количества рабочих часов [88]. Все эти подходы могут и должны быть использованы в проекте сокращения рабочей недели.

 

 

Зарплаты не достаточно

 

Первые два предложения можно свести к уменьшению спроса на труд через введение полной автоматизации и уменьшению предложения на рынке труда через сокращение рабочей недели [89]. Комбинированным результатом этих мер явилось бы освобождение большого количества свободного времени без снижения экономических показателей или заметного роста безработицы. Однако в этом свободном времени будет мало толку в ситуации, когда людям тяжело сводить концы с концами. Как говорит Пол Маттик, «досуг, проводимый в голоде и нужде – это не досуг, а неустанный поиск улучшения ситуации» [90]. Безработные, к примеру, имеют много свободного времени, но не имеют возможности наслаждаться им. Люди с неполной занятостью – это на самом деле просто эвфемизм для людей с недостаточной зарплатой. Вот почему ключевым требованием в пост-трудовом обществе является требование безусловного основного дохода (БОД), который обеспечивал бы каждой гражданке прожиточный минимум без какой-либо оценки нужд [91]. Эта идея периодически возникает в истории [92]. В начале 1940-х годов версия БОД выдвигалась в качестве альтернативы Отчету Бевериджа, который, в конечном итоге, сформировал государство всеобщего благосостояния в Великобритании [93]. Сегодня уже немногие помнят, что в 1960-1970-х годах базовый доход был центральным пунктом велферной реформы в США. Экономисты, некоммерческие организации и политики детально изучали эту идею [94], и несколько небольших по масштабу экспериментов были проведены в Канаде и США [95]. Влияние БОД было так велико, что более 1300 экономистов подписали петицию, призывающую Конгресс США ввести «национальную систему гарантированного дохода» [96]. Администрации трех президентов серьезным образом рассматривали это предложение. Двое из этих президентов – Никсон и Картер – попытались провести идею БОД в качестве законопроекта [97]. Другими словами, БОД был очень близок к тому, чтобы стать реальностью в 1970-х [98]. Хотя Аляска все же ввела базовый доход, обеспеченный ее нефтяными богатствами, дебаты по этому поводу в основном прекратились с наступлением неолиберальной гегемонии [99]. Однако в последние годы эта идея, похоже, вновь набирает популярность. Она вызывает дискуссии как в мейнстримных, так и в критических СМИ, о ней говорят Пол Кругман (Paul Krugman), Мартин Вольф (Martin Wolf), пишут «Нью-Йорк Таймс», «Файненшиал Таймс» и «Экономист» [100]. Швейцария проводит референдум по БОД в 2016 году, предложение также было рекомендовано парламентскими комитетами других стран, различные политические партии включили его в свои манифесты, и новые эксперименты проводятся в этом направлении в Намибии и Индии [101]. Эта идея имеет глобальное распространение, ее активно поддерживают различные группы в Бразилии, Южной Африке, Италии, Германии – международная сеть включает более двадцати стран [102]. Таким образом, движение БОД вновь набирает силу в связи с кризисом 2008 года и вызванным им режимом жесткой экономии.

Требование БОД, однако, является объектом борьбы между разными силами. БОД одинаково привлекателен и для либертарианской утопии, и для пост-трудового общества. Из-за этой амбивалентности многие ошибочно смешивают эти два полюса. В связи с этим следует озвучить три ключевых положения, делающих требование базового дохода осмысленным: он должен быть достаточным для проживания, универсальным (безусловным) – то есть предоставляемым без каких-либо условий, – и служить дополнением к государственному социальному обеспечению, а не заменой ему. Первый пункт достаточно очевиден: БОД должен быть материально адекватным доходом. Точная сумма будет изменяться в зависимости от страны и региона, но он может быть сравнительно легко достигнут согласно имеющимся данным. Слишком низкий БОД рискует стать всего лишь государственной субсидией для бизнеса. Вдобавок БОД должен быть безусловным и безоговорочно выплачиваться всем. Поскольку для получения БОД не потребуются никакие оценки нужд и другие проверки, это могло бы преодолеть дисциплинарную природу велферного капитализма [103]. Более того, универсальный грант свободен от стигмы пособия, так как его получают все. Как мы указывали в главе 4, обращение к понятию «универсализма» также заставляет отбросить любые ограничения применимости базового дохода (касающиеся статусов людей как граждан, как иммигрантов или как заключенных). Требование универсальности создает базу для продолжения борьбы за расширение сферы и масштаба базового дохода. Наконец, БОД должен стать дополнением к государственным социальным программам (welfare state). Консервативный аргумент за базовый доход – которого стоит избегать любой ценой – состоит в том, что он должен просто заменить социальные программы (welfare state), обеспечив общую сумму денег для каждого индивида. В таком сценарии БОД становится всего лишь вектором растущей маркетизации, превращающей социальные службы в частные рынки. Вместо того, чтобы быть отклонением от неолиберальной линии, он станет ее продолжением, создав новые рынки. То требование БОД, о котором идет речь здесь, напротив, является дополнением к возрожденному государству всеобщего благосостояния [104].

Исходя из моральных аргументов и эмпирических исследований, существует огромное количество причин поддерживать БОД: уменьшение бедности, улучшение ситуации со здравоохранением, уменьшение оттока студентов из университетов, снижение количества мелких преступлений, больше времени на семью и друзей, меньше государственной бюрократии [105]. В зависимости от подачи, БОД может получить поддержку по всему политическому спектру, включая либертарианцев, консерваторов, анархистов, марксистов, феминисток и т. д. Сила этого требования частично заключена в этой амбивалентности, что позволяет ему находить поддержку среди широкой аудитории [106]. Однако для наших целей важность БОД как требования заключена в четырех взаимосвязанных факторах.

Во-первых, необходимо подчеркнуть, что требование БОД – это требование политической, а не только экономической трансформации. Часто кажется, что БОД это просто форма перераспределения благ от богатых к бедным, или же что это просто мера по поддержанию экономического роста через стимулирование потребительского спроса. Из этой перспективы БОД имеет безупречную реформистскую репутацию и является чем-то вроде расхваленной прогрессивной налоговой системы. Однако реальная значимость БОД состоит в том, что он переворачивает асимметрию власти, существующую между трудом и капиталом. Как мы убедились в дискуссии по поводу избыточного населения (surplus population), пролетариат определяется отчуждением от средств производства и существования. Таким образом, пролетариат вынужден продавать себя на рынке рабочей силы, чтобы получать необходимый для выживания доход. У наиболее удачливых из нас есть свобода выбирать себе работу, но мало у кого есть возможность не работать вообще. Базовый доход меняет эти условия, давая пролетариату средства к существованию независимо от наличия работы [107]. Другими словами, рабочие могут выбирать – иметь работу или нет (во многих отношениях претворяя в жизнь заветы неоклассической экономики и делая работу действительно добровольной). Таким образом, БОД разрывает принудительный характер оплачиваемого труда, частично декоммодифицируя труд и изменяя таким образом политические отношения между трудом и капиталом.

Это изменение – когда работа станет добровольной, а не вынужденной – будет иметь несколько существенных последствий. Во-первых, усилится рабочий класс через устранение избытка предложения на рынке труда. Пример избыточного населения  показывает, что случается, когда на рынке труда возникает излишек предложения: зарплаты падают, а работодатели получают возможность эксплуатировать рабочих [108]. В ситуации дефицита, напротив, труд приобретает политическое измерение. Экономист Михаль Калечки (Michał Kalecki) уже давно отмечал это, объясняя, почему полная занятость будет встречать сопротивление на каждом шагу [109]. Когда каждый рабочий имеет работу, угроза быть уволенным теряет свой дисциплинарный характер, ведь существует достаточно других рабочих мест. В таком случае рабочие одержали бы победу, а капитал потерял бы свою политическую власть. Та же самая динамика прослеживается в отношении базового дохода: устраняя зависимость от зарплаты, рабочие берут контроль над тем, сколько труда они поставляют на рынок, что дает им значительную власть. Классовые позиции также укрепляются в других отношениях. Становится легче организовывать забастовки, так как рабочим не нужно беспокоиться о том, что их зарплаты будут заморожены или пойдут на покрытие забастовочных издержек. Количество времени, которое тратилось на работу за зарплату, может быть использовано по собственному желанию, что дает ресурсы создавать сообщества и участвовать в политической жизни. Появляется возможность остановиться и подумать, оставаясь при этом защищенным от постоянного давления неолиберализма. Беспокойство, которое сопровождает работу и безработицу, будет уменьшено с помощью БОД [110]. Более того, требование БОД отвечает нуждам работающих и безработных, людей с неполной занятостью, мигрантов, временных работников, студентов и людей с ограниченными возможностями [111]. Это требование выражает общие интересы этих групп и придает движению общенародную направленность.

Второй существенный аспект БОД состоит в том, что он преобразует прекарность и безработицу из состояния уязвимости в состояние добровольной гибкости. Часто забывается, что первый шаг к гибкому труду сделали сами рабочие, преодолев таким образом ограничения монотонного традиционного фордистского труда [112]. Однообразие работы с девяти до пяти – вкупе со скукой, которую большая часть работы обычно вызывает – вряд ли можно назвать заманчивой перспективой для многолетней карьеры. Требования более гуманных условий труда часто включают понятие гибкости, разрушая традиционный рабочий уклад. Уже Маркс отмечал освобождающие аспекты гибкого труда в своем известном высказывании о том, что коммунистическое общество «создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком» [113]. Столкнувшись с этим желанием гибкости, капитал адаптировал и применил его в новых формах эксплуатации. Сегодня гибкий труд предстает скорее в виде прекарности и незащищенности, нежели в виде свободы. БОД является ответом на это распространение прекарности и преобразует ее из состояния незащищенности в состояние свободы.

В-третьих, базовый доход потребует переосмысления ценности, которой обладают различные виды труда. Если рабочие не принуждены более трудоустраиваться, они могут вместо этого отвергать чересчур малооплачиваемые, требующие слишком больших усилий, предлагающие слишком мало бонусов, а также неприятные и унизительные предложения работы. Низкооплачиваемая работа часто бывает слишком грубой и изматывающей, и программа БОД делает маловероятным, что кто-нибудь захочет ей заниматься. Результатом этого станет ситуация, когда плата за вредный, утомительный и непривлекательный труд будет больше, а за более престижный, вдохновляющий и привлекательный – меньше. Другими словами природа работы, а не ее выгодность, станет мерилом ее ценности [114]. Такая переоценка будет означать, что по мере того, как оплата тяжелой и неприятной работы будет расти, появятся новые стимулы для ее автоматизации. Таким образом, БОД создает петлю положительной обратной связи с требованием полной автоматизации. С другой стороны, базовый доход не только трансформирует ценность «черной» работы, но также делает более видимым неоплачиваемый характер большей части работы, связанной с заботой. Как требование оплаты домашней работы сделало видимым и политизировало домашний труд женщин, так и БОД делает видимым и политизирует тот факт, что мы все несем ответственность за воспроизводство общества: от неформальной работы до формальной, от домашней до общественной, от индивидуальной до коллективной. Центральным пунктом здесь является не производительный труд, определяемый либо в марксистских, либо в неоклассических терминах, но, скорее, более общая категория репродуктивного труда [115]. Поскольку мы все участвуем в производстве и воспроизводстве капитализма, наша деятельность также заслуживает вознаграждения [116]. Обращая внимание на это, БОД указывает на сдвиг с вознаграждения, основанного на способностях, к вознаграждению, основанному на базовых потребностях [117]. Все те генетические, исторические и социальные вариации, служившие мерилом ценности личности, здесь отвергаются – люди ценятся за то, что являются людьми.

И, наконец, базовый доход – это фундаментально феминистское предложение. Неприятие гендерного разделения труда здесь преодолевает те несовершенства традиционной велферной модели, которые основаны на представлении о мужчине как о добытчике [118].  Вклад в воспроизводство сообщества тех, кто трудится в домашнем хозяйстве, учитывается и обеспечивается соответствующим доходом. Финансовая независимость, которая появляется с базовым доходом, – ключевое условие для дальнейшего освобождения женщин. Это делает возможными эксперименты с разными формами общности и структурой сообществ, которые больше не привязаны к модели частной нуклеарной семьи [119]. Эта финансовая независимость способна также изменить конфигурацию интимных отношений: одно из самых неожиданных открытий в экспериментах с БОД заключалось в увеличении количества разводов [120]. Консервативные комментаторы восприняли это как доказательство аморальности БОД, однако высокий уровень разводов легко объясним тем, что женщины, получающие средства к существованию, могут оставить дисфункциональные отношения [121]. Таким образом, базовый доход упростит экспериментирование с семейной структурой, предоставит возможности для ухода за детьми и облегчит трансформацию гендерного разделения труда. Более того, в отличие от требования «зарплаты за домашнюю работу» 1970-х годов, требования БОД обещают устранить зависимость от зарплаты, а не укреплять ее.

Несмотря на то, что безусловный основной доход может выглядеть реформистским с экономической точки зрения, политические последствия его введения могут быть существенными. Он трансформирует прекарность, он делает видимым репродуктивный труд, он мобилизует классовую силу, и он расширяет пространство для экспериментов с организацией семей и сообществ. Это механизм перераспределения, который преобразует производственные отношения. Это экономический механизм, который меняет политику работы. В терминах классовой борьбы не так просто отличить полную занятость от полной незанятости: и то и другое создает напряжение на рынке труда, усиливает позиции труда и затрудняет эксплуатацию рабочих. Полная незанятость имеет дополнительные преимущества, так как не полагается более на гендерное разделение труда между домашней и формальной экономикой, не держит рабочих в зависимости от зарплатных отношений и дает рабочим автономию. По всем этим причинам классическое социал-демократическое требование полной занятости должно быть заменено ориентированным в будущее требованием полной незанятости.

 

 

Право на лень

 

Что препятствует введению базового дохода? Несмотря на то, что проблема финансового обеспечения БОД кажется необъятной, большинство исследований показывают, что в действительности требуемые средства могут быть относительно легко найдены путем определенной комбинации из сокращения дублирующих друг друга программ, повышения налогов на крупные состояния, наследства, потребление, выбросы углекислого газа, за счет урезания расходов на армию, урезание промышленных и сельскохозяйственных субсидий, а также за счет борьбы с уклонением от налогов [122].  Наибольшие препятствия для введения БОД – как и, собственно, для перехода к пост-трудовому обществу как таковому – лежат не в экономической, а в политической и культурной плоскости: политической потому, что силы, которые готовы противостоять этому – огромны, и культурной потому, что работа очень глубоко встроена в саму нашу идентичность. Мы рассмотрим политические препятствия в следующих двух главах, а сейчас остановимся на культурных.

Одна из наиболее сложных проблем, связанных с введением БОД и построением пост-трудового общества, заключается в преодолении вездесущего императива подчиниться рабочей этике [123]. В самом деле, неудачи предыдущих попыток ввести базовый доход в США были вызваны тем, что они бросали вызов принятым представлениям о рабочей этике бедных и безработных [124]. Сторонники БОД видят безработицу не как результат дефицита индивидуальной рабочей этики, а как структурную проблему. И все же язык сторонников БОД в 1970-х зачастую сохранял четкое разграничение между теми, кто работает, и теми, кто живет на пособие, несмотря на изначальный план по стиранию этого различия. Работающие бедняки в конце концов отвергли этот план из страха быть стигматизированными в качестве получателей пособия. Расовые предрассудки усугубили проблему, так как пособие рассматривалось скорее как проблема преимущественно афроамериканцев, и белые не хотели иметь с этим ничего общего. Кроме того, нехватка классовой солидарности между работающей беднотой и безработными – избыточным населением – означала, что у сознательного движения за базовый доход отсутствует социальная база [125]. Преодоление рабочей этики равным образом необходимо для любых будущих попыток построить мир пост-работы. Как мы видели в главе 3, неолиберализм установил набор стимулов, вынуждающих нас действовать и идентифицировать себя в качестве конкурирующих субъектов. Такой субъект окружен констелляцией образов самоутверждения и независимости, которые неизбежно вступают в конфликт с программой пост-трудового общества. Наши жизни в большой степени структурируются вокруг конкурентной самореализации, и работа является здесь главным средством [126]. Работа, вне зависимости от того, насколько она унизительна, или малооплачиваема, или неудобна, рассматривается как высшее благо. Это обычная мантра как для мейнстримных политических партий, так и для большинства профсоюзов, использующих риторику возвращения к работе, важности работающих семей и сокращения пособий, ведь «работать всегда выгодно». Параллельно с этим развивается культурный тренд демонизации тех, кто не имеет работы. Газеты пестрят заголовками о бесполезности получателей пособий, телевидение рассказывает небылицы и высмеивает бедных, постоянно возникают смутные сюжеты о махинациях с пособиями. Работа до такой степени стала центральным элементом нашего самосознания, что, сталкиваясь с идеей работать меньше, многие спрашивают: «Но что мы тогда будем делать?». Тот факт, что множество людей не могут представить себе осмысленной жизни без работы, показывает, до какой степени рабочая этика владеет нашими умами.

Хотя обычно рабочая этика ассоциируется с протестантизмом, на деле подчинение работе входит в состав многих религий [127]. Религиозные этики требуют посвятить себя работе, вне зависимости от того, в чем именно работа заключается, насаждая моральную значимость тяжелого труда [128]. Восходя к религиозной идее обеспечения лучшей доли после смерти, смысл рабочей этики, в конечном итоге, сместился к секулярной необходимости добиваться улучшений в этой жизни. Более современные формы этого императива приобрели либерально-гуманистические черты, изображая работу в качестве основного средства самовыражения [129]. Работа оказалась встроенной в нашу идентичность, являя собой единственное средство для истинной самореализации [130]. Как всем нам известно, на собеседованиях по поводу работы на вопрос «Почему вам нужна эта работа?» худшим ответом будет ответ «Деньги», несмотря на то, что это является вытесненной истиной. Современная сфера обслуживания усиливает это явление. В отсутствие четких критериев производительности служащие переносят ее в исполнительскую сферу – притворяясь, что получают удовольствие от своей работы, улыбаясь в ответ на грубость клиентов. Работа в сверхурочные стала признаком любви к своему делу, даже если она поддерживает гендерный разрыв в оплате [131]. Работа настолько прочно встроена в нашу идентичность, что преодоление рабочей этики потребует от нас преодоления самих себя.

Центральным идеологическим положением рабочей этики является идея о том, что вознаграждение зависит от степени страдания. Куда ни кинешь взгляд, повсюду люди должны вначале страдать, прежде чем получить награду. Эпитеты, которыми награждают бездомных и нищих, демонизация живущих на пособие по безработице, бюрократический лабиринт, выстроенный для получения бонусов, перерыв в «трудовом стаже» в период безработицы, садистские наказания для тех, кто воспринимается получающим нечто бесплатно, – всё это подтверждает истину о том, что в нашем обществе вознаграждение требует работы и страдания. Что с религиозной, что со светской точек зрения, страдание мыслится как необходимый элемент ритуала перехода. Люди должны испытать тяготы труда, прежде чем смогут получить зарплату, они должны доказать свою ценность в глазах капитала. Эта мысль имеет очевидную теологическую базу – страдание понимается не только как имеющее смысл, но и, фактически, как само условие смысла. Жизнь без страдания видится пустой и никчемной. Такая позиция должна быть отвергнута как пережиток предыдущей стадии человеческой истории. Желание сделать страдание значимым могло иметь функциональную логику во времена, когда бедность, голод и болезни были неизбежными спутниками существования. Но сегодня нам следует отвергнуть эту логику и признать, что больше не существует необходимости видеть страдание источником смысла. Работу и связанное с ней страдание не следует восславлять.

Таким образом, необходим контр-гегемонный подход к работе: проект, который бы переворачивал существующие идеи о необходимости и желательности работы, и о страдании как об основе для вознаграждения. Медиа уже меняют условия возможного – позиционируя БОД как не только возможное, но и как в большой степени необходимое решение проблем технологической безработицы. Эти контр-гегемонистские тенденции должны быть усилены. Доминирование рабочей этики так же входит в противоречие с меняющейся материальной базой экономики. Капитализм требует работать, чтобы получать средства к существованию. Однако он не может производить достаточно рабочих мест. Напряжение между ценностью, выраженной в рабочей этике, и этими материальными изменениями лишь увеличит потенциал трансформации системы. «Акции», направленные на привлечение внимания к прекарности и отсутствию работы, в дальнейшем создадут поддержку для пост-трудового общества. (Сходным образом Occupy привлек внимание к неравенству, а Британский Uncut – к проблеме уклонения от налогов [132]). Возможно самое важное, что уже существует широко распространенное неприятие работы, которое можно использовать. Как неолиберальная гегемония вобрала в себя реальные желания и получила активное согласие, так и пост-трудовая контр-гегемония должна найти свою активную силу в реальных желаниях людей. Требование принять рабочую этику настолько же распространено,  как и наше неприятие своей собственной работы. Сегодня во всем мире только 13% людей готовы признать, что действительно увлечены своей работой [133]. Униженные физически, истощенные умственно и опустошенные социально, рабочие в большинстве своем существуют в условиях стресса. Для подавляющего большинства людей работа не предлагает смысла, самореализации или освобождения – это просто способ платить по счетам. Те, кто уже исключен, должны не бороться за включение в общество труда, а скорее создавать условия для воспроизводства жизни за пределами работы. Изменения культурного консенсуса в отношении рабочей этики будет означать действие на уровне повседневности, переводя эти среднесрочные цели в лозунги, мемы и речёвки. Это потребует сложной и важной работы по самоорганизации на рабочих местах и проведению кампаний, мобилизующих стремление преодолеть верховенство рабочей этики. Успешность этих попыток станет ясна тогда, когда публичные дискуссии по поводу автоматизации перейдут от спекуляций на страхе потерять рабочие места к празднованию освобождения от монотонного труда [134].

 

 

Царство свободы

 

В XXI веке левые должны найти возможность бороться с засильем работы в современной жизни. В конечном итоге наш выбор – это выбор между прославлением работы и рабочего класса и отменой того и другого [135]. Прежняя позиция выражалась в народнической (folk) политической тенденции наделять ценностью работу, реальный труд и ремесло. Однако только отказ от этой тенденции является истинно посткапиталистической позицией. Работа должна быть отвергнута и сокращена в процессе создания нашей рукотворной свободы [136]. Как было сказано в этой главе, это потребует реализации четырех минимальных требований:

  1. Полная автоматизация.
  2. Сокращение рабочей недели.
  3. Обеспечение базового дохода.
  4. Уменьшение значимости рабочей этики.

В то время как каждое из этих предложений может быть само по себе самостоятельной целью, их реальная сила проявляется в момент их интеграции в единую программу. Это уже не простая маргинальная реформа, но абсолютно новая гегемонистская платформа для борьбы с неолиберальными и социал-демократическими программами. Требование полной автоматизации увеличивает шансы сокращения рабочей недели и подпитывает потребность в безусловном основном доходе. Сокращение рабочей недели способствует развитию устойчивой экономики и укрепляет позиции рабочего класса. В свою очередь, безусловный основной доход способствует сокращению рабочей недели и расширению влияния пролетариата. БОД также ускоряет проект полной автоматизации: по мере укрепления позиций рабочих и создания дефицита на рынке труда, предельные издержки (marginal cost) на труд будут возрастать по мере того, как компании продолжат внедрять автоматизацию в целях дальнейшего роста [137]. Эти задачи резонируют друг с другом, увеличивая свою комбинированную силу. Новая пост-трудовая гегемония будет устойчива к возможным разворотам, создавая для себя социальную базу из тех, кому выгодно ее продвижение [138]. Амбиция состоит в том, чтобы отобрать у капитализма будущее и самим построить желаемый мир XXI века. Она в том, чтобы обеспечить людей временем и средствами, которые находятся в центре любой осмысленной концепции свободы. Традиционный боевой клич левых, требующий полной занятости, должен быть в связи с этим заменен на боевой клич, требующий полной незанятости. Однако здесь следует внести ясность: не существует технократического решения, и пост-трудовой мир не обязательно связан с прогрессом. Борьба за полную автоматизацию, укороченную рабочую неделю, конец рабочей этики и безусловный основной доход – это, в первую очередь, политическая борьба. Пост-трудовое воображение генерирует гипер-мифический (hyperstitional) образ прогресса, в котором будущее становится активной исторической силой в настоящем. Такой проект потребует от левых оставить позади свой народнический политический горизонт, восстановить свою силу и принять экспансивную стратегию изменений. Именно к этим вопросам мы сейчас и обратимся.

 


 

[*] Глава 6 из книги: Срничек Н., Уильмс А. Изобретая будущее: Посткапитализм и мир без работы / Nick Srnicek and Alex Williams. Inventing the Future: Postcapitalism and a World Without Work. Verso, 2015.

[1] Явным и неявным образом эта глава обязана влиянию работ Кати Уикс. См.: Kathi Weeks, The Problem with Work: Feminism, Marxism, Antiwork Politics, and Postwork Imaginaries (Durham, NC: Duke University Press, 2011).

[2] ‘Communiqué from an Absent Future’, We Want Everything, 24 September 2009, at wewanteverything.wordpress.com.

[3] Ben Trott, ‘Walking in the Right Direction?’, Turbulence 1 (2007), at turbulence.org.uk; Marco Desiriis and Jodi Dean, ‘A Movement Without Demands?’, Possible Futures, 3 January 2012, at possible-futures.org; Bertie Russell, ‘Demanding the Future? What a Demand Can Do’, Journal of Aesthetics and Protest, 2014, at joaap.org.

[4] Weeks, Problem with Work, pp. 218-224, 175.

[5] Это аспект, который отличает их от «переходных требований», сформулированных Л. Троцким. См.: Trott, ‘Walking in the Right Direction?’; Лев Троцкий, «Агония капитализма и задачи четвертого интернационала», февраль 1938, интернет-архив www.marxists.org.

[6] О критериях желательности, жизнеспособности и достижимости см.: Erik Olin Wright, Envisioning Real Utopias (London: Verso, 2010), pp. 20-25.

[7] В качестве примера первого см. движение стахановцев или комментарии Ленина по поводу системы управления Тейлора: «Русский человек – плохой работник по сравнению с передовыми нациями. […] Надо создать в России изучение и преподавание системы Тейлора, систематическое испытание и приспособление ее», В. Ленин, «Очередные задачи Советской Власти», апрель 1918, интернет-архив www.marxists.org; Lewis H. Siegelbaum, Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990). По поводу критики идеи свободы без изобилия см.: «...такое развитие производительных сил (которое само по себе подразумевает эмпирическое существование людей в их планетарно-историческом, вместо локального, бытии) – абсолютно необходимое практическое условие, потому что без этого нужда просто сделается всеобщей, и с неизбежной борьбой за удовлетворение потребностей все старые грязные дела должны неизбежно репродуцироваться...», К. Маркс, Ф. Энгельс, «Немецкая идеология», Сочинения, издание второе, Том 3, М.: Государственное издательство политической литературы, 1955, интернет-архив www.marxists.org.

[8] Хотя мы не имеем возможности обсуждать это здесь, но все же существуют важные этические вопросы, связанные с машинами и работой – в частности, в области искусственного интеллекта. Эти проблемы неизбежно обострятся в ближайшие десятилетия. См. также: Thomas Metzinger, The Ego Tunnel: The Science of the Mind and the Myth of the Self (New York: Basic Books, 2009); Illah Reza Nourbakhsh, Robot Futures (Cambridge, MA: MIT Press, 2013).

[9] Хотя прекращение работы – обычная тема левых, требование полной автоматизации на удивление редко озвучивается напрямую. См., к примеру: Eldridge Cleaver, ‘On Lumpen Ideology’, The Black Scholar 4: 3 (1972); Valerie Solanas, S.C.U.M. Manifesto (Society for Cutting Up Men) (London: Verso, 2004), p. 3; J. Jesse Ramírez, ‘Marcuse Among the Technocrats: America, Automation, and Postcapitalist Utopias, 1900–1941’, American Studies 57: 1 (2012). Более свежий пример связан с Аароном Бастани (Aaron Bastani) из Novara Media и его призывом к «полностью автоматизированному коммунизму роскоши», а также с тем, что члены коллектива План Си называют «коммунизмом роскоши». Настоящая книга также является попыткой участия в этой дискуссии.

[10] «Развитие производительных сил общественного труда – это историческая задача и оправдание капитала. Именно этим он бессознательно создаёт материальные условия более высокой формы производства», К. Маркс, «Капитал», Том 3, Глава 15, раздел III «Избыток капитала при избытке населения», интернет-архив www.marxists.org.

[11] Marilyn Fischer, ‘Tensions from Technology in Marx’s Communist Society’, Journal of Value Inquiry 16: 2 (1982), pp. 125-6; Carl Benedikt Frey and Michael Osborne, The Future of Employment: How Susceptible Are Jobs to Computerisation? 17 September 2013, pdf available at oxfordmartin.ox.ac.uk, p. 8; К. Маркс, «Капитал», Том 1, главы 13-15, интернет-архив www.marxists.org .

[12] К. Маркс, «Экономические рукописи 1857-1859 годов», К. Маркс, Ф. Энгельс, Полное собр. Т. 46. Часть 2, М.: 1969, интернет-архив www.marxists.org.

[13] К. Маркс, «Капитал», Том 1, интернет-архив www.marxists.org.

[14] Maarten Goos, How the World of Work Is Changing: A Review of the Evidence (Geneva: International Labour Organization, 2013), pdf available at ilo.org, pp. 10-12; Frey and Osborne, Future of Employment, p. 10.

[15] Bruno Latour, How to Write “The Prince” for Machines as Well as Machinations’, in Brian Elliot, ed., Technology and Social Change (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1988), p. 27.

[16] Fiona Tregenna, Manufacturing Productivity, Deindustrialization, and Reindustrialization, World Institute for Development Economics Research, 2011, at econstor.eu, p. 7.

[17] Colin Gill, Work, Unemployment and the New Technology (Cambridge: Polity, 1985), p. 95.

[18] Tessa Morris-Suzuki, ‘Robots and Capitalism’, in Jim Davis, Thomas Hirschl and Michael Stack, eds, Cutting Edge: Technology, Information, Capitalism and Social Revolution (London: Verso, 1997), p. 15; World Robotics: Industrial Robots 2014, Frankfurt: International Federation of Robotics, 2014, pdf available at worldrobotics.org, p. 15.

[19] По всему миру 45% работающих заняты в сфере услуг, 32% в сельском хозяйстве, 23% в производстве товаров; более половины прироста рабочих мест дает сфера услуг. ILO, Global Employment Trends 2014: Risk of a Jobless Recovery? (Geneva: International Labour Organization, 2014), p. 23.

[20] Frey and Osborne, Future of Employment, p. 11.

[21] Это без учета роботов, продаваемых для сферы развлечений, домашних и персональных услуг. World Robotics: Service Robots 2014, Frankfurt: International Federation of Robotics, 2014, pdf available at worldrobotics.org, p. 20.

[22] За этот период в США рутинная работа уменьшилась с 60% до 40%. David Autor, Frank Levy and Richard Murnane, ‘The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration’, Quarterly Journal of Economics 118: 4 (2003), p. 1, 296; Stefania Albanesi, Victoria Gregory, Christina Patterson and Ayşegül Şahin, ‘Is Job Polarization Holding Back the Job Market?’ Liberty Street Economics, 27 March 2013, at libertystreeteconomics.newyorkfed.org.

[23] Guido Matias Cortes, Nir Jaimovich, Christopher J. Nekarda and Henry E. Siu, The Micro and Macro of Disappearing Routine Jobs: A Flows Approach, Working Paper, National Bureau of Economic Research, July 2014, at nber.org.

[24] David Autor, Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth, Working Paper, National Bureau of Economic Research, September 2014, at nber.org; Maarten Goos, Alan Manning and Anna Salomons, ‘Job Polarization in Europe’, American Economic Review 99: 2 (2009).

[25] Morris-Suzuki, ‘Robots and Capitalism’, p. 17.

[26] Важность 3D-печати (аддитивного производства) состоит в способности создавать сложность с помощью простой технологии – что угодно, от домов и самолетных двигателей до живых органов, может быть создано таким образом. Во-вторых, способность уменьшать стоимость создания (учитывая и материалы, и работу) предвещает новую эру в строительстве инфраструктуры. Наконец, ее гибкость является важным преимуществом, позволяющим экономить на традиционных издержках реконструкции фиксированного оборудования для выпуска новой продукции.

[27] Предприниматели легко станут пользоваться этой технологией, т. к. она существенно снижает затраты. Государственные и общественные службы (такие, как автоматизированные надземные поезда в Лондоне) возможно, станут ее пользователями во вторую очередь. В конечном итоге, с изменением законодательства и процедур страховки потребители будут вынуждены пользоваться этой технологией.

[28] Isaac Arnsdorf, ‘Rolls-Royce Drone Ships Challenge $375 Billion Industry: Freight’, Bloomberg, 25 February 2014, at bloomberg.com; BBC News, ‘Amazon Testing Drones for Deliveries’, BBC News, 2 December 2013; Danielle Kucera, ‘Amazon Acquires Kiva Systems in Second-Biggest Takeover’, Bloomberg, 19 March 2012, at bloomberg.com; Vicky Validakis, ‘Rio’s Driverless Trucks Move 100 Million Tonnes’, Mining Australia, 24 April 2013, at miningaustralia.com.au; Elise Hu, ‘The Fast-Food Restaurants that Require Few Human Workers’, NPR.org, 29 August 2013, at NPR.org; Christopher Steiner, Automate This: How Algorithms Came to Rule Our World  (New York: Portfolio/Penguin, 2012); Mark Levinson, The Box: How the Shipping Container Made the World  Smaller and the World Economy Bigger (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008); Daniel Beunza, Donald MacKenzie, Yuval Millo and Juan Pablo Pardo-Guerra, Impersonal Efficiency and the Dangers of a Fully Automated Securities Exchange (London: Foresight, 2011).

[29] Слегка устаревший, но все еще полезный обзор автоматизированных процессов см.: Ramin Ramtin, Capitalism and Automation: Revolution in Technology and Capitalist Breakdown (London: Pluto, 1991), Chapter 4.

[30] Erik Brynjolfsson and Andrew McAfee, The Second Machine Age: Work, Progress, and Prosperity in a Time of Brilliant Technologies (New York: W. W. Norton, 2014), Chapters 2-4.

[31] Ibid., Chapter 1; Frey and Osborne, Future of Employment, p. 44.

[32] Paul Lippe and Daniel Martin Katz, ‘10 Predictions About How IBM’s Watson Will Impact the Legal Profession’, ABA Journal, 2 October 2014, at abajournal.com.

[33] Brynjolfsson and McAfee, Second Machine Age, Chapter 2.

[34] Dave Cliff, Dan Brown and Philip Treleaven, Technology Trends in the Financial Markets: A 2020 Vision (London: Foresight, 2011), p. 36. Точная схема автоматизации финансовых рынков зависит от рассматриваемого продукта. По поводу неравномерностей в автоматизации торговли см.: Carl Benedikt Frey and Michael Osborne, Technology at Work: The Future of Innovation and Employment, (Citi – Global Perspectives and Solutions, 2015), pp. 26-27, pdf available at ir.citi.com.

[35] Vauhini Vara, ‘The Lowe’s Robot and the Future of Service Work’, New Yorker, 29 October 2014.

[36] Frey and Osborne, Future of Employment, p. 19.

[37] Ibid., p. 42.

[38] В свете неожиданного возрождения старой марксистской теории два недавних исследования предполагают, что автоматизация приведет к обнищанию рабочих: Jeffrey Sachs, Seth Benzell and Guillermo La Garda, Robots: Curse or Blessing? A Basic Framework, Working Paper, National Bureau of Economic Research, April 2015, at nber.org; Seth Benzell, Laurence Kotlikoff, Guillermo LaGarda and Jeffrey Sachs, Robots Are Us: Some Economics of Human Replacement, Working Paper, National Bureau of Economic Research, February 2015, at nber.org.

[39] Lawrence Summers, ‘Roundtable: The Future of Jobs’, presented at The Future of Work in the Age of the Machine, Hamilton Project, Washington, DC, 19 February 2015, at hamiltonproject.org. МОТ также указывает, что сегодняшний вялый рост занятости связан с вялым экономическим ростом, но в то же время отмечает, что рост производительности опережает рост занятости: ILO, World Employment and Social Outlook: The Changing Nature of Jobs (Geneva: International Labour Organization, 2015), pp. 19, 23.

[40] Bank of International Settlements, Annual Report, 2013/2014 (Basel: Bank for International Settlements, 2014), at bis.org, pp. 58-60; Robert Gordon, ‘US Productivity Growth: The Slowdown Has Returned After a Temporary Revival’, International Productivity Monitor 25 (2013); David Autor, ‘Roundtable: The Future of Jobs’, presented at the The Future of Work in the Age of the Machine, Hamilton Project, Washington, DC, 19 February 2015, at hamiltonproject.org.

[41] Susantu Basu and John Fernald, Information and Communications Technology as a General-Purpose Technology: Evidence from U.S. Industry Data (San Francisco: Federal Reserve Bank of San Francisco Working Paper, 2006), p. 17, pdf available at frbsf.org.

[42] Однако появляющиеся исследования говорят, что промышленные роботы уже дают 16% роста производительности труда: Georg Graetz and Guy Michaels, Robots at Work (London: Centre for Economic Performance, 2015), p. 21, pdf available at events.crei.cat.

[43] Frey and Osborne, Technology at Work, p. 40.

[44] Frey and Osborne, Future of Employment, p. 38; Stuart Elliott, ‘Anticipating a Luddite Revival’, Issues in Science and Technology 30: 3 (2014), at issues.org.

[45] Стандартный марксистский ответ на предложение полной автоматизации состоит в указании на ее «объективные» ограничения, связанные с тем, что капитализм никогда не уничтожит свой источник прибавочной стоимости (т. е. труд). Но такой аргумент смешивает системные следствия с личными стимулами, внутренний барьер с абсолютным ограничением, политическую борьбу с теоретической дискуссией. Во-первых, увеличение производительности технологии является следствием личного стремления получать больше прибавочной стоимости в сравнении с другими капиталистами. Системные следствия этого в целом не выгодны для всех капиталистов (производится меньше прибавочной стоимости), но выгодны для отдельных капиталистов, и потому процесс будет продолжаться. Во-вторых, ограничения капиталистического способа производства ошибочно принимаются за ограничения любых возможных перемен. Если капитализм не в состоянии пережить полную автоматизацию, это еще не значит, что она невозможна. Такая позиция делает капитализм конечной станцией истории, отвергая любую возможность жизни после капитализма. Наконец, теоретическое напряжение между увеличением производительности , ростом органического строения капитала и уменьшением нормы прибыли представляет ситуацию, которую капитал никогда не допустит благодаря своим системным эффектам. Упускать это из виду означало бы стремиться вытолкнуть капитализм за его собственные пределы. Другими словами, утверждать, что полная автоматизация никогда не произойдет – значит считать политическую борьбу неэффективной. В конечном итоге, подобное рассуждение опровергается в каждом критическом рассмотрении капитализма, который оно принимает за конечную фазу истории. Как прямо высказался Рамин Рамтин: «Тот факт, что автоматизация может привести к взрывоопасным социо-экономическим и политическим противоречиям, не означает, что она невозможна» (Ramtin, Capitalism and Automation, p. 103). Простая ставка на требование полной автоматизации выражает мнение, что богатство может создаваться некапиталистическим способом. Показательную критику полной автоматизации см.: Ernest Mandel, Late Capitalism (London: Verso, 1998), p. 205; George Caffentzis, ‘The End of Work or the Renaissance of Slavery? A Critique of Rifkin and Negri’, in In Letters of Blood and Fire (Oakland, CA: PM Press, 2012), p. 78.

[46] Следует заметить, что задачи, требующие интуитивного знания, все больше автоматизируются через контроль окружающей среды и машинное обучение, а самые последние инновации устраняют саму нужду в контролируемой среде. Frey and Osborne, Future of Employment, p. 27; Autor, Polanyi’s Paradox; Sarah Yang, ‘New “Deep Learning” Technique Enables Robot Mastery of Skills via Trial and Error’, Phys.org, 21 May 2015, at phys.org.

[47] Как отмечает Маркс, поэтому «в коммунистическом обществе машины имели бы совершенно другой простор, чем в буржуазном», К. Маркс, «Капитал», Т. 1, Гл. 13, раздел II «Перенесение стоимости машин на продукт», интернет-архив www.marxists.org

[48] Silvia Federici, ‘Permanent Reproductive Crisis: An Interview’, Mute, 7 March 2013, metamute.org.

[49] Превосходный обзор истории альтернативных домашних хозяйств см.: Dolores Hayden, Grand Domestic Revolution: A History of Feminist Designs for American Homes, Neighbourhoods and Cities (Cambridge: MIT Press, 1996).

[50] Однако важно понимать, что исторически домашние технические устройства были нацелены скорее на выполнение работы, чем увеличение свободного времени. См.: Ruth Schwartz Cowan, More Work for Mother: The Ironies of Household Technology from the Open Hearth to the Microwave (New York: Basic Books, 1985); Leopoldina Fortunati, The Arcane of Reproduction: Housework, Prostitution, Labor and Capital (Brooklyn: Autonomedia, 1995), p. 145; Silvia Federici, ‘The Reproduction of Labor Power in the Global Economy and the Unfinished Feminist Revolution’, in Revolution at Point Zero: Housework, Reproduction, and Feminist Struggle (Oakland, CA: PM Press, 2012), pp. 106-107.

[51] Мы употребляем здесь термин «производительность» в строго марксистском значении, не подразумевая, что домашняя работа не является настоящей работой.

[52] ‘Robot Capable of Sorting Through and Folding Piles of Rumpled Clothes’, Phys.org, 16 March 2015, at phys.org

[53] Спасибо Хелен Хестер (Helen Hester) за прояснение этого момента.

[54] Shulamith Firestone, The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2003), pp. 180-181.

[55] E. P. Thompson, ‘Time, Work-Discipline, and Industrial Capitalism’, Past & Present 38: 1 (1967), p. 85; Stanley Aronowitz, Dawn Esposito, William DiFazio and Margaret Yard, ‘The Post-Work Manifesto’, in Stanley Aronowitz and Jonathan Cutler, eds, Post-Work: The Wages of Cybernation (New York: Routledge, 1998), pp. 59-60; David Graeber, ‘Revolution at the Level of Common Sense’, in Federico Campagna and Emanuele Campiglio, eds, What We Are Fighting For: A Radical Collective Manifesto (London: Pluto, 2012), p. 171.

[56] Benjamin Kline Hunnicutt, Work Without End: Abandoning Shorter Hours for the Right to Work (Philadelphia: Temple University Press, 1988), p. 9.

[57] Roland Paulsen, ‘Non-Work at Work: Resistance or What?’, Organization, 2013, at sagepub.com.

[58] Witold Rybczynski, Waiting for the Weekend (New York: Penguin, 1991), pp. 115-117; Thompson, ‘Time, Work-Discipline, and Industrial Capitalism’, p. 76.

[59] Rybczynski, Waiting for the Weekend, p. 133.

[60] Hunnicutt, Work Without End, p. 1.

[61] Ibid., p. 155.

[62] Ibid., pp. 147-149.

[63] Paul Lafargue, ‘The Right to Be Lazy’, in Bernard Marszalek, ed., The Right to Be Lazy: Essays by Paul Lafargue (Oakland: AK Press, 2011), p. 34.

[64] Дж. М. Кейнс, «Экономические возможности наших внуков», Вопросы Экономики, 2009, № 6, с. 65; Hunnicutt, Work Without End, p. 155.

[65] К. Маркс, «Капитал», Т. 3.

[66] Hunnicutt, Work Without End, Chapter 7.

[67] Несколько европейских стран – например, Франция – уменьшили рабочую неделю до тридцати шести часов, но общая тенденция сохраняется на уровне сорокачасовой рабочей недели. В 1970 годах также были забастовки в некоторых секторах, прямо поддерживающие сокращение рабочей недели. Ibid., p. 198; Anders Hayden, ‘Patterns and Purpose of Work-Time Reduction: A Cross-National Comparison’, in Anna Coote and Jane Franklin, eds, Time on Our Side: Why We All Need a Shorter Working Week (London: New Economics Foundation, 2013), p. 128; Aronowitz et al., ‘Post-Work Manifesto’, p. 63; Chris Harman, Is a Machine After Your Job? New Technology and the Struggle for Socialism (London, 1979), at marxists.org, Part 8.

[68] Hunnicutt, Work Without End, p. 2.

[69] В США это достигло поворотной точки. Несмотря на появление 40 миллионов новых рабочих, общее количество трудовых часов не изменилось с 1998 по 2013 год. Shawn Sprague, ‘What Can Labor Productivity Tell Us About the U.S. Economy?’, Beyond the Numbers: Productivity 3: 12 (2014), p. 1.

[70] Jonathan Crary, 24/7: Terminal Capitalism and the Ends of Sleep (London: Verso, 2013).

[71] Lydia Saad, ‘The “40-Hour” Workweek Is Actually Longer – by Seven Hours’, Gallup, 29 August 2014, at gallup.com.

[72] Valerie Bryson, ‘Time, Care and Gender Inequalities’, in Coote and Franklin, Time on Our Side, p. 56.

[73] Craig Lambert, ‘The Second Job You Don’t Know You Have’, Politico, 20 May 2015, at politico.eu.

[74] Guy Standing, The Precariat: The New Dangerous Class (London: Bloomsbury Academic, 2011), pp. 120-127.

[75] Многочисленные аргументы за сокращение рабочей недели повторялись в течение истории: польза для физического и душевного здоровья, ответ на технологическую безработицу, улучшение производительности, укрепление политических позиций трудящихся. Эти аргументы были так же убедительны в начале XX века, как и сегодня.

[76] David Rosnick and Mark Weisbrot, Are Shorter Work Hours Good for the Environment? A Comparison of US and European Energy Consumption, Center for Economic and Policy Research, December 2006, pdf available at cepr.net, p. 7; Anders Hayden and John M. Shandra, ‘Hours of Work and the Ecological Footprint of Nations: An Exploratory Analysis’, Local Environment 14: 6 (2009).

[77] Juliet Schor, ‘The Triple Dividend’, in Coote and Franklin, Time on Our Side, pp. 9-10.

[78] Denis Campbell, ‘UK Needs Four-Day Week to Combat Stress, Says Top Doctor’, Guardian, 1 July 2014.

[79] Ibid., pp. 20-21.

[80] Mondli Hlatshwayo, ‘NUMSA and Solidarity’s Responses to Technological Changes at the Arcelor Mittal Vanderbijlpark Plant: Unions Caught on the Back Foot’, Global Labour Journal 5: 3 (2014); Ramtin, Capitalism and Automation, p. 132.

[81] Этой позиции придерживался БКТ в Великобритании в 1970-х, и она принесла некоторый успех металлургам в Западной Германии. Gill, Work, Unemployment and the New Technology, pp. 171-172.

[82] Это то, что случилось в 1996 году во время забастовки французских дальнобойщиков. Alan Riding, ‘French Trucker Strike Ends with Indirect Defeat for Government’, New York Times, 30 November 1996.

[83] André Gorz, Paths to Paradise: On the Liberation from Work, transl. Malcolm Imrie (Boston: South End Press, 1985), p. 46.

[84] Anna Coote, Jane Franklin and Andrew Simms, 21 Hours (London: New Economics Foundation, 2010), at neweconomics.org; Tom Hodgkinson, ‘Campaigners Call for 30-Hour Working Week to Allow for Healthier, Fairer Society – and More Time for Fun’, Independent, 24 April 2014.

[85] Jo Littler, Nina Power and Precarious Workers Brigade, ‘Life After Work’, New Left Project, 20 May 2014, at newleftproject.org.

[86] Will Dahlgreen, ‘Introduce a Four Day Week, Say Public’, YouGov, 16 April 2014, at yougov.co.uk.

[87] Schor, ‘Triple Dividend’, p. 8.

[88] Anna Coote, ‘Introduction: A New Economics of Work and Time’, in Coote and Franklin, Time on Our Side, p. xxi; Hayden, ‘Patterns and Purpose of Work-Time Reduction’.

[89] The above subheading is from Sleaford Mods’ song of the same name.

[90] Paul Mattick, ‘The Economics of Cybernation’, New Politics 1: 4 (1962), p. 30.

[91] Это также называлось «гарантированным доходом», «социальным дивидендом», «гражданским доходом» и «негативным подоходным налогом». Каждое название имеет свои коннотации. Мы предпочитаем термин «безусловный основной доход» (universal basic income), потому что это название не очерчивает круг тех, кто может получать этот доход (как в случае с «гражданским доходом») и не подразумевает ограничений на размер (как в случае с «негативным подоходным налогом»).

[92] Идею БОД защищали многие мыслители. Среди прочих источников см.: Thomas Paine, ‘Agrarian Justice’, in Rights of Man, Common Sense, and Other Political Writings, ed. Mark Philp (Oxford: Oxford University Press, 2008); Bertrand Russell, Roads to Freedom: Socialism, Anarchism and Syndicalism (Nottingham: Spokesman, 2006); Robert Theobald, ed., The Guaranteed Income: Next Step in Economic Evolution? (Garden City, NY: Doubleday, 1966); Martin Luther King, Where Do We Go from Here? Chaos or Community? (Boston, MA: Beacon, 2010); Milton Friedman, Capitalism and Freedom: Fortieth Anniversary Edition (Chicago: University of Chicago Press, 2002); Murray Bookchin, Post-Scarcity Anarchism (Edinburgh: AK Press, 2004); Michael Hardt and Antonio Negri, Empire (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001); Weeks, Problem with Work.

[93] Walter Van Trier, ‘Who Framed “Social Dividend”?’, presented at the First USBIG Conference, CUNY, New York, 8 March 2002, at econpapers.repec.org, p. 29.

[94] Lynn Chancer, ‘Benefitting from Pragmatic Vision, Part I: The Case for Guaranteed Income in Principle’, in Aronowitz and Cutler, Post-Work, p. 86.

[95] Evelyn Forget, The Town with No Poverty: Using Health Administration Data to Revisit Outcomes of a Canadian Guaranteed Annual Income Field Experiment (Winnipeg: University of Manitoba, 2011); Derek Hum and Wayne Simpson, ‘A Guaranteed Annual Income? From Mincome to the Millennium’, Policy Options/Options Politique, February 2001.

[96] Chancer, ‘Benefitting from Pragmatic Vision, Part I’, p. 86.

[97] А именно, это были «План помощи семье» Никсона и программа «Улучшение работы и дохода» Картера – ни одна из этих инициатив не была принята. В Австралии гарантированный доход был рекомендован Комиссией по бедности в 1973, но после выборов новое правительство прекратило его поддержку.
Ibid., pp. 87-89; Barry Jones, Sleepers Wake! Technology and The Future of Work (London: Oxford University Press, 1982), pp. 204-205.

[98] Незаменимый источник по истории взлета и падения базового дохода, также важный для понимания того, как культурные факторы влияют на жизнеспособность проводимой политики: Brian Steensland, The Failed Welfare Revolution: America’s Struggle over Guaranteed Income Policy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007).

[99] Daniel Raventós, Basic Income: The Material Conditions of Freedom, transl. Julie Wark (London: Pluto Press, 2007), p. 12.

[100] Paul Krugman, ‘Sympathy for the Luddites’, New York Times, 13 June 2013; Martin Wolf, ‘Enslave the Robots and Free the Poor’, Financial Times, 11 February 2014.

[101] Точнее, Партия зеленых Англии и Уэльса включила БОД в свой манифест; Либеральная партия Канады включила его в свою повестку, ее лидер отстаивал его в 2001 году; в Канаде Комитет парламента по общественным делам рекомендовал его для борьбы с бедностью; Швейцария высказывается по этому поводу на референдуме. Denis Balibouse, ‘Swiss to Vote on 2,500 Franc Basic Income for Every Adult’, Reuters, 4 October 2013; Hum and Simpson, ‘A Guaranteed Annual Income?’; Rigmar Osterkamp, ‘The Basic Income Grant Pilot Project in Namibia: A Critical Assessment’, Basic Income Studies 8: 1 (2013); Davala et al., Basic Income; Forget, The Town with No Poverty, p. 2.

[102] Davala et al., Basic Income; Barbara Jacobson, ‘Basic Income Is a Human Right! A Report on the Demonstration in Berlin’, Basic Income UK, 29 September 2013, at basicincome.org.uk; Alfredo Mazzamauro, ‘“Only One Big Project”: Italy’s Burgeoning Social Movements’, ROAR Magazine, 20 January 2014. The Basic Income Earth Network (BIEN), which has been campaigning for a UBI since 1986.

[103] Это, впрочем, зависит от выбора – так как консервативное предложение БОД (или функционально сходного «негативного подоходного налога») часто подразумевает оценку нужд. См., к примеру: Lewis Meriam, Relief and Social Security (Washington, DC: Brookings Institution, 1946); Friedman, Capitalism and Freedom.

[104] В идеале программа БОД должна включать трансформацию государства всеобщего благосостояния. Программы, предоставляющие услуги, должны сохраняться и расширяться – например, здравоохранение, детские учреждения, снабжение жильем, общественный транспорт, доступ к интернету. Все это должно входить в непосредственные задачи левых не только потому, что им присуще творить добро, но также и потому, что развитие общественного обслуживания необходимо для снижения общего энергопотребления. Alyssa Battistoni, ‘Alive in the Sunshine’, Jacobin 13 (2014), at jacobinmag.com; Wright, Envisioning Real Utopias, p. 4.

[105] Forget, The Town with No Poverty; Hum and Simpson, ‘A Guaranteed Annual Income?’; Chancer, ‘Benefitting from Pragmatic Vision, Part I’, pp. 99-109.

[106] Подъем БОД в 1960-х и 1970-х был по большей части результатом этой способности генерировать поддержку вопреки политическим различиям. Steensland, Failed Welfare Revolution, pp. 18-19.

[107] Wright, Envisioning Real Utopias, p. 218.

[108] Cutler and Aronowitz, ‘Quitting Time’, p. 8.

[109] Michał Kalecki, ‘Political Aspects of Full Employment’, Political Quarterly 14: 4 (1943).

[110] Согласно известному списку опасных стрессовых ситуаций Холмса и Рахе (Holmes and Rahe stress scale) потеря работы – один из наиболее серьезных стрессов для взрослого человека. Richard H. Rahe and Ransom J. Arthur, ‘Life Change and Illness Studies: Past History and Future Directions’, Journal of Human Stress 4: 1 (1978).

[111] Базовый доход был в центре внимания японского коллектива Блюграсс – группы дизабилити-активистов, поддерживающих идею с 1970-х. Toru Yamamori, ‘Una Sola Moltitudine: Struggles for Basic Income and the Common Logic that Emerged from Italy, the UK, and Japan’, presented at Immaterial Labour, Multitudes and New Social Subjects, King’s College, University of Cambridge, 29 April 2006, pp. 9-12, pdf available at academia.edu.

[112] Паоло Вирно, «Грамматика множества. К анализу форм современной жизни», М.: Ад Маргинем, 2013.

[113] К. Маркс, Ф. Энгельс, «Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений», в кн.: К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные произведения в трех томах. Т. 1. М.: Издательство политической литературы, 1970. с. 2-43.

[114] Robert J. Van Der Veen and Philippe Van Parijs, ‘A Capitalist Road to Communism’, Theory and Society 15: 5 (1986), pp. 645-646.

[115] Weeks, Problem with Work, p. 230.

[116] Ailsa Mckay and Jo Vanevery, ‘Gender, Family, and Income Maintenance: A Feminist Case for Citizens Basic Income’, Social Politics: International Studies in Gender, State and Society 7: 2 (2000), p. 281; Gorz, Paths to Paradise, p. 42.

[117] В этом фундаментальное отличие представленной здесь позиции от многих других (таких как «партисипативная экономика» или «новый социализм»), которые прямо увязывают усилие и жертву с вознаграждением. Michael Albert, Parecon: Life After Capitalism (London: Verso, 2004), p. 157; W. Paul Cockshott and Allin Cottrell, Towards a New Socialism (Nottingham: Spokesman, 1993), p. 27; Karl Marx, Critique of the Gotha Program (New York: International, 1966), pp. 8-10.

[118] Weeks, Problem with Work, p. 149.

[119] Mckay and Vanevery, ‘Gender, Family, and Income Maintenance’, p. 280.

[120] Hum and Simpson, ‘A Guaranteed Annual Income?’, p. 81.

[121] В этом причина того, почему БОД лучше, чем оплачиваемая домашняя работа. Weeks, Problem with Work, p. 144.

[122] Raventós, Basic Income, Chapter 8; Chancer, ‘Benefitting from Pragmatic Vision, Part I’, pp. 120-122; Guy Standing, ‘The Precariat Needs a Basic Income’, Financial Times, 21 November 2013; Gorz, Paths to Paradise, p. 45.

[123] Красноречивое выступление против рабочей этики см.: Federico Campagna, The Last Night: Anti-Work, Atheism, Adventure (Winchester: Zero, 2013).

[124] Steensland, Failed Welfare Revolution, pp. 13-18.

[125] Ibid., p. 17.

[126] Pierre Dardot and Christian Laval, The New Way of the World: On Neoliberal Society, transl. Gregory Elliot (London: Verso, 2014), p. 260.

[127] Campagna, Last Night, p. 16.

[128] Weeks, Problem with Work, p. 44.

[129] Ibid., p. 46.

[130] Ibid., pp. 70-71.

[131] Youngjoo Cha and Kim A. Weeden, ‘Overwork and the Slow Convergence in the Gender Gap in Wages’, American Sociological Review 79: 3 (2014).

[132] Keir Milburn, ‘On Social Strikes and Directional Demands’, Plan C, 7 May 2015, at weareplanc.org.

[133] State of the Global Workplace: Employee Engagement Insights for Business Leaders Worldwide, Gallup, 2013, pdf available at ihrim.org, p. 12.

[134] Как обычно, сатирическая газета «The Onion» впереди всех со своим недавним заголовком «Китайские Рабочие Опасаются, Что Их Никогда Не Заменят Машины»

[135] Gáspár Miklós Tamás, ‘Telling the Truth About Class’, Grundrisse 22 (2007), at grundrisse.net.

[136] Хоть этот случай и принадлежит к фолк-политике, которую невозможно экстраполировать, однако движение «Назад к земле» 1970-х годов во многих отношениях было выражением желания уйти от доминирующей трудовой этики. Bernard Marszalek, ‘Lafargue for Today’, in The Right to Be Lazy, p. 13.

[137] Gorz, Paths to Paradise, p. 10.

[138] Steensland, Failed Welfare Revolution, p. 220.