Как мы понимаем советское (авторы: Г. Мамедов, О. Шаталова)

Фото: Инструктирование артели шелководниц-ковровщиц в облженотделе с участием завоблженотделом Шимко и инструктора Токтаевой. 1925. ЦГА КФФД КР

 

В преддверии выхода второго альманаха Штаба «Понятия о советском в Центральной Азии» мы публикуем на сайте редакторское введение, в котором поясняются исследовательские и политические задачи сборника и дается краткий обзор его содержания. 

 

Георгий Мамедов, Оксана Шаталова

 

Как мы понимаем советское

 

От редакторов альманаха Штаба № 2 «Понятия о советском в Центральной Азии»

 

В альманахе Штаба мы подводим итоги нашей работы за два года. В течение последних двух лет в центре нашего исследовательского внимания было «советское», и не просто советское, а «советское в Центральной Азии». Второй выпуск альманаха носит название «Понятия о советском в Центральной Азии» и представляет собой сборник текстов по итогам одноименного проекта. Структура альманаха, состоящего из трех тематических разделов: «Колониальный вопрос», «Гендерный порядок» и «Коммунистические обещания», воспроизводит структуру проекта, в рамках которого в 2015-2016 годах мы провели три международных симпозиума в Бишкеке.

 

 

Есть несколько причин тому, что исследования советского стали одной из магистральных тем для Штаба [1]. Когда мы только начинали свою деятельность, повышенное внимание к советскому не входило в наши планы. Своей задачей мы видели формирование актуальной левой повестки в публичном пространстве Центральной Азии. И для нас самих между левым и советским не стоял знак равенства. Однако для большинства людей в постсоветской Центральной Азии «советское» и «левое» звучали как синонимы и разговор о социальном равенстве или правах работников воспринимался как «пропаганда совка».

Постепенно для нас также стало очевидным, что разговор об актуальной левой политике в Центральной Азии не может обойтись без осмысления советского опыта. Несмотря на то, что прошла уже четверть века с распада СССР, фрагменты советской действительности продолжают существовать в нашей жизни и оказывают на нее существенное влияние. Со всей неизбежностью перед нами встают вопросы: насколько наше сегодняшнее представление о гендерном равенстве, доступных медицине и образовании, трудовых правах, интернационализме отличаются от советских или, наоборот, повторяют их? Какое место советское наследие должно занимать в постсоветском левом проекте? Стоит ли левым защищать остатки советского социального государства, или же, наоборот, постсоветские левые должны сделать всё для того, чтобы в общественном сознании не ассоциироваться с советским социализмом?

В попытке сформулировать ответы на эти и подобные им вопросы мы и начали активно заниматься исследованиями советского и очень быстро обнаружили отсутствие адекватного критического языка для его описания и осмысления. В постсоветском интеллектуальном пространстве наиболее активно были представлены две точки зрения: либеральная, в которой советское представляется как исключительно репрессивное, «тоталитарное», и консервативная, грезящая восстановлением «советской империи» и акцентирующая этатистские и милитаристские аспекты советской действительности.

В рамках проекта «Понятия о советском в ЦА» мы поставили перед собой задачу способствовать выработке левого концептуального языка для описания и осмысления советского, который не редуцировал бы советское лишь к одному из его аспектов, а схватывал бы как эмансипационное, так и репрессивное, — и который бы в конечном итоге служил как диалектическому пониманию советского в исторической ретроспективе, так и способствовал бы конструированию политической перспективы, опирающейся на советский опыт интернационализма, социальной справедливости и радикального воображения.

В последнее время на русском языке появляются публикации [2], в которых разрабатывается аналитический язык описания советского, отказывающийся от бинарных оппозиций вроде официальная / неофициальная культура, тоталитарный язык / свободный язык, публичная ложь / скрытая правда. Между тем большинство из этих изданий обращаются к переосмыслению советского на опыте и материале России. Специфика же советской действительности в других регионах СССР остается мало представленной в русскоязычном пространстве. «Понятия о советском в ЦА» представляет собой попытку выработки такого аналитического языка описания советского, который бы, помимо отказа от бинарных оппозиций, также учитывал бы как типические и универсальные, так и специфические и локальные аспекты советского проекта. Например, такие специфичные для Центральной Азии аспекты, как межнациональные отношения, колониальный характер советской политики, отношения зависимости и доминирования между периферией и центром в процессе советской модернизации.

 

 

Можно ли советское описывать как колониальное? Этот вопрос перестал быть частью исключительно академической дискуссии и все чаще оказывается в центре общественных дебатов о советском. Прояснению связи советского и колониального был посвящен наш первый симпозиум «Советизация Центральной Азии: между колониализмом и модернизацией» (май 2015), по итогам которого составлен первый раздел настоящего альманаха «Колониальный вопрос». Сергей Абашин в своем эссе «Советское = колониальное? (За и против)» рассматривает различные области жизни в советское время и, отталкиваясь от энциклопедического определения колониализма, пытается прояснить, можно ли их описывать как колониальные. В каждом рассмотренном случае (от вопроса о завоевании до культурного доминирования) оказывается, что советскую ситуацию можно описать в терминах колониализма, но такое описание всегда будет неполным, и оппоненты колониальной интерпретации могут привести множество доводов в ее опровержение. Для разрешения этой дилеммы С. Абашин предлагает собственную формулу осмысления советского как колониального: «колониальность (в виде тех или иных практик, институтов или событий), безусловно, была в советском, но само советское далеко не исчерпывалось колониальным и не сводилось к нему». Эта ясная и в хорошем смысле простая формула позволяет вести критический разговор о советском, в котором различные опыты и практики могут рассматриваться дифференцированно. Важным также кажется сделанное С. Абашиным наблюдение, что постколониальный характер сегодняшней ситуации в отношениях между странами Центральной Азии и Россией узнается нами гораздо отчетливее, нежели колониальный характер советского. Причиной этому, по мнению С. Абашина, служит то, что постколониализм является самостоятельным явлением и возникает из совокупности современных условий, а не обязательно и исключительно из советского прошлого.

Парадоксальное смешение колониального и антиколониального в различных фрагментах советской действительности, отмеченное С. Абашиным, Аминат Чокобаева в своей статье «Красные кыргызы: советская историография восстания 1916 года» раскрывает на примере ранней советской историографии Среднеазиатского восстания 1916 года [3]. Память о восстании 1916 года в современном Кыргызстане остается крайне противоречивой. Особенно отчетливо эта противоречивость проявилась в 2016 году — в год столетней годовщины восстания. А. Чокобаева в своей статье оппонирует распространенному представлению о репрессивности советского аппарата по отношению к исторической памяти о восстании. В 1920-1930-е годы в советском Кыргызстане восстанию было посвящено большое количество различной культурной продукции. Тема восстания занимала центральное, если не ключевое, место в общественной жизни Кыргызстана, что делает представление о «замалчивании восстания» в советский период безосновательным. Отталкиваясь от анализа советской культурной продукции, посвященной восстанию, А. Чокобаева формулирует важный тезис: историческая память о восстании 1916 года, часто представляющаяся как основополагающая для кыргызского национального самосознания, формировалась не вопреки советской политике памяти, а на ее основе.

Однако устойчивое общественное восприятие советской памяти о восстании как репрессивной, несмотря на свидетельствующие об обратном факты, требует объяснения. Возможным объяснением может служить формула эмансипация без субъекта, которая подробно рассматривается во втором разделе альманаха на примерах советской гендерной политики. Определение восстания как ключевого события для формирования кыргызской советской идентичности, а также исторические интерпретации восстания, формулировались в рамках советской национальной политики. Субъектная роль в определении приоритетов этой политики принадлежала не самому кыргызскому обществу, а центральным властям. А. Чокобаева замечает, что «специфические черты историографии восстания и широкое освещение событий 1916 года в средствах массовой информации и общественной жизни в послереволюционный период были обусловлены поиском эффективного средства мобилизации людских ресурсов в условиях национальной периферии». В этой связи авторка приводит интересное понятие колониальная революция, принадлежащее видному большевику Г. Сафарову. Сафаров как колониальную охарактеризовал Октябрьскую революцию в Туркестане — в силу того, что в революционные события в крае были включены почти исключительно колонисты — немногочисленные рабочие, крестьяне-переселенцы и служащие администрации. В послереволюционный период большевикам необходимо было преодолеть этот колониальный характер революции и вовлечь в социалистическое строительство кыргызское население, зачастую не ассоциировавшее себя с происходившими изменениями. Советская интерпретация восстания 1916 года как борьбы против царизма, «подготовившей победу Октября в Туркестане», объединявшая восстание и революцию в один исторический нарратив, должна была способствовать мобилизации кыргызского населения на решение общих задач советского строительства. Возможно, именно эта инструментализация социальной памяти о трагедии воспринимается общественным сознанием как репрессивная.

Для Руфи Дженрбековой и Марии Вильковиской, представляющих Креольский центр, за авторством которого значится философское эссе «Истории Трансоксианы: креольность, композиционизм, трансфеминизм», описанная выше противоречивость советского опыта имеет характер травмы, понятой психоаналитически, т. е. как наделенной продуктивностью. Р. Дженрбекова и М. Вильковиская рассматривают советское как травму рождения субъективности в рамках глобального проекта современности. Авторками советская идентичность в Центральной Азии рассматривается как креольская в двух смыслах. Креольская идентичность на Карибских островах явилась результатом рабовладельческой и колониальной политики, и в этом смысле является продуктом травмы. Однако травматичность происхождения креольности не может быть причиной для ее преодоления, наоборот, травматичность происхождения наделяет креольность уникальным потенциалом множественности и открытости, который может стать основой нового освободительного проекта. Советская идентичность в Центральной Азии схожа с креольской не только в аспекте травматичности, но и в аспекте смешения и множественности элементов, которые она в себя включает. Для обозначения этой центральноазиатской советской креольности Р. Дженрбекова и М. Вильковиская предлагают использовать античное греческое название Центральной Азии — Трансоксиана. «Истории Трансоксианы: креольность, композиционизм, трансфеминизм» является также манифестом всемирной креолизации, в которой на новом и более радикальном уровне получает развитие заложенный в советском проекте потенциал культурного смешения, трансграничности и постоянной перекомпозиции идентичностей.

Нина Багдасарова в своем тексте «Личность. Общее. Общение. Прогрессивная философия советской периферии» также пытается в клубке советских противоречий и парадоксов определить субстрат освободительной политики. В тексте Н. Багдасаровой обозначены сразу несколько важных векторов для подобного переосмысления советского. В полемическом ключе авторкой обсуждаются советские концепции личности, которые наряду с либеральной версией личности как «автономной и независимой сущности», включали и представление о личности как исключительно социальном продукте постоянного взаимодействия индивида и его окружения. Такое понимание субъекта разрабатывается в рамках подхода, обозначенного Н. Багдасаровой как радикальный социальный конструктивизм. Этот подход берет свое начало в работах марксистского психолога Л. Выготского и получает развитие в теории деятельности. Его отличительной характеристикой является не просто понимание конструктивной роли социальных обстоятельств в формировании таких явлений, как «личность», но программная установка на социальное конструирование субъекта через его социальные отношения. Одной из областей советской науки, в которой этот подход активно разрабатывался, была теория общения, а одним из центров развития этой дисциплины был Фрунзе. Исследования в области психолингвистики и теории общения в советском Кыргызстане связаны с именем Арона Абрамовича Брудного и его коллег по институту философии Академии наук Киргизской ССР. Н. Багдасарова демонстрирует в своей работе, что в основе разрабатываемых во Фрунзе концепций общения лежал диалектический подход, не предполагавший радикального разрыва между «личным» и «общественным», «индивидуальным» и «коллективным». В этом смысле советские концепции общения обнаруживают больше сходства не с современными им западными теориями коммуникации, а с концепцией общего, разрабатываемой современными нам левыми мыслителями А. Негри и М. Хардтом. Н. Багдасарова отмечает, что разработка этих концепций общения была возможна в силу периферийности, как географической (кроме Фрунзе, теория общения разрабатывалась в Тарту и Иваново), так и институциональной (психолингвистика не была магистральным научным направлением). На периферии был ослаблен идеологический контроль, что способствовало производству неканонического и немагистрального научного знания. Это важное наблюдение, которое также усложняет наше представление о неравномерном распределении материальных и интеллектуальных ресурсов между советским центром и периферией.

 

 

Одно из ключевых понятий второго раздела «Гендерный порядок» — уже упомянутое понятие эмансипация без субъекта, которое выкристаллизовалось во время дискуссий симпозиума «Советский гендерный порядок: между эмансипацией и патриархатом» (сентябрь 2015). Это понятие коррелирует с уже звучавшими в работах современных гендерных исследовательниц определениями «советский вариант государственного феминизма» (С. Айвазова [4]) и «государственный патриархат» (Е. Здравомыслова [5]). Но для нас было важно акцентировать не доминирующую роль политической власти в эмансипационных процессах, но ограничение участия в них самих «эмансипируемых». «Государственный феминизм» или «государственный патриархат» вносят представление об однозначно-линейной, всемогущей, почти нуминозной позиции советского государства (элиты, номенклатуры, членов Политбюро ЦК КПСС). В регулировании гендера власть обладала тотальным преимуществом и репрессивной силой, но не имела единых и цельных представлений, меняла курсы, адаптировалась к ситуациям, путалась в противоречиях, то есть сама подчинялась векторам экономики, внутренней и внешней политики, социального заказа, традиций и ритуалов. К тому же, помимо патриархатных признаков, советский гендерный порядок нес очевидно эмансипационные (поэтому по его поводу и не смолкают споры), — что концепт «государственного патриархата» напрочь упускает. Парадоксальное понятие «эмансипация без субъекта», на наш взгляд, конгруэнтно противоречивой советской ситуации, совмещающей освобождение и закрепощение. Закрепощение опознается прежде всего в том, что женщинам — при отсутствии/подавлении в СССР независимых феминистских движений — подчас отводилось место объектов «освобождения» (спускаемых сверху директив), безличный же субъект складывался строками законов, указов, литературных публикаций, галереями образов, — то есть тем, что иногда называют «веянием времени», а иногда дискурсом.

Анализу дискурсов и посвящен ряд текстов второго раздела, отчего их названия иногда сходно включают понятие советская женщина — конструкт, нуждавшийся в непрестанном созидании и корректировке (агитационная дидактика была сердцевиной советского — см. текст Н. Багдасаровой «Личность. Общее. Общение...» о советском радикальном социальном конструктивизме). Татьяна Щурко в статье «Женщина Востока»: советский гендерный порядок в Центральной Азии между колонизацией и эмансипацией» анализирует пропагандистские документы, связанные с эмансипацией женщин (в основном 1920-1930-х гг.), и показывает, как работал концепт освобождения в «национальных республиках», в частности, в Центральной Азии, где контуры гендера и этничности пересекались, производя колониальные отношения. Важная для текста Т. Щурко формула Ниры Ювал-Дейвис (Nira Yuval-Davis) — женское тело отождествляется с телом нации — перекликается с тезисом Дианы Кудайбергеновой: «женщины и их эмансипация стали главным полем создания понятия о советскости» (статья «Кем была «Советская Женщина»? По материалам дореволюционной и советской казахской литературы»). Д. Кудайбергенова прослеживает, как формировался образ «новой женщины» в классической казахской литературе 1910-1930-х гг., отмечая, что важным моментом этого канона была нарративность, рассказывание историй с ярко выраженной идеей стадиальности, линейного движения от «отсталости» к «развитости». Оксана Шаталова в статье «Светлое прошлое: фантазм дефамилизации в советской фантастике 1950-1970-х гг.» продолжает тему мифологизации уже в позднесоветском контексте. Противоречивость советских гендерных дискурсов в этом тексте прямо тематизирована: в то время как официальная пресса утверждала в 1950-1970-х гг. роль женщины как воспитательницы детей, советская фантастическая литература в то же время прославляла идеи общественного несемейного воспитания. Надя Плунгян в тексте «Советская женщина» и политический потенциал трансмаскулинности в довоенной визуальной культуре» анализирует визуальные источники 1920-1940-х гг. — живопись, плакат, фотографию, — прослеживая, как, следуя актуальным политическим курсам, менялись репрезентации женского гендера, и в каких контекстах сдвиги трансмаскулинности допускались или даже поощрялись (завод, армия, спорт).

Кроме того, стратегия текста Н. Плунгян укладывается в русло направления, которое можно назвать «В поисках субъекта», то есть феминистской ревизии истории, выявления активного женского участия. Понятие «эмансипация без субъекта», разумеется, не универсально и не исчерпывающе. Субъектка советской эмансипации может (и должна) быть найдена, но для этого нужно настроить соответствующую оптику. Мы можем обнаружить два варианта реализации субъектности. Во-первых, это «незапланированные» эффекты гендерных политических экспериментов, которые исследует Н. Плунгян, говоря о «повседневном бытовании огромного количества вариантов женской маскулинности и гендерного диссидентства, никак не отраженного в официальных открытых источниках». Авторка находит такие примеры в довоенных женских журналах и в произведениях искусства, созданных женщинами о женщинах (в 1920-1940-х гг.).

Во-вторых, женщины могли искренне откликаться на мобилизационные призывы «партии и правительства» и реализовывать свою субъектность в том числе через следование «партийной линии», — причем, «на местах» имплементация могла принимать такое же огромное количество форм, включавших возможности для творческой самореализации. Здесь стоит привести в качестве «поддержки» понятие имманентное существование из текста Нины Багдасаровой «Советские страдания», или о феноменологии советской субъективности» (статья опубликована в третьем разделе, но ее уместно упомянуть и здесь). Разбирая примеры либеральной рецепции советского, Н. Багдасарова критикует шаблонную антисоветскую риторику, в том числе схему «советский человек был несчастен оттого, что его заставляли строить коммунизм, а он хотел лишь частной жизни». Н. Багдасарова выдвигает противоположный тезис: «советский строй в определенные периоды своей истории служил проводником для «имманентного» модуса существования. Наиболее явно это проявлялось в начале 1920-х и 1960-х, а также в конце 1980-х. Именно в эти годы было минимизировано отчуждение советского человека от участия в общем деле построения своей жизни на новых основаниях». Иными словами, советские граждане могли отождествляться с пафосом строительства коммунизма, присваивали этот пафос, идеалы и ценности. И если и искать специфически советское страдание, которое непрестанно диагностируют либеральные критики, то таковым страданием, по Н. Багдасаровой, является не подавление гражданских свобод (каковое присутствовало в советском, но не являлось специфически советским продуктом), но, скорее, отчуждение «имманентного существования», т. е. переживание строителя коммунизма, которому отказано в свободе строить коммунизм, «отчуждение неотчуждения»: «Поскольку левый миф, явленный в качестве официальной идеологии, заражал идеей построения коммунистического общества, то любое несоответствие провозглашенных ценностей и практики отзывалось непониманием, болью и увеличивало отчуждение «простого советского человека» от «его страны». С другой стороны, в жизни практически каждого советского поколения имели место моменты полноценного проживания и причастности к чему-то подлинному и значимому... Прерывание этого опыта делало несоответствие «теории и практики» особенно ощутимым».

Примеры такого «имманентного существования» — в русле феминистской стратегии «поиска субъекта» — представлены в уникальном материале — первой публикации товарищеской переписки активисток женотделов нашего региона, которую нашла в ЦГА ПД КР [6], отредактировала и замечательно прокомментировала Анара Молдошева («Наберитесь храбрости и прочтите все!». Переписка работниц женотделов Кыргызстана 1920-х гг.»). Это пронзительное свидетельство нелегкой работы женотделовок, наполненной энтузиазмом, вдохновением, горечью, болью и надеждой. Искусно составленный А. Молдошевой эпистолярный свод, перемежающийся другими документами-современниками, производит впечатление драматичного документального романа. При чтении этих писем понятие «эмансипация без субъекта» кажется, теряет смысл, поскольку невозможно назвать этих выдающихся женщин «объектами» или «инструментами», «винтиками» государственной машины. Однако смысловая противоречивость, являющая себя даже в рамках одного книжного раздела, также кажется нам эвристичной для понимания советского.

 

 

Тексты раздела «Коммунистические обещания» собраны вокруг центрального понятия, давшего название симпозиуму «Коммунистические обещания советского: между программой и эффектом» (апрель 2016). В статье Георгия Мамедова «Исследовать советское политически. Коммунистические обещания» предлагается обоснование этого понятия, — продуктивного, как нам кажется, не только для оценки советского, но и для левой рецепции современности. «Коммунистические обещания» — это противоречивые-в-себе феномены, которые, будучи укорененными в настоящем и несущими печать компромиссности, содержат коммунистические предпосылки и свойства, — нечто вроде «конкретной утопии» Э. Блоха. Самый простой пример из современности — интернет. Это не есть коммунистический феномен — слишком плотно он вовлечен в капиталистический порядок — но это, безусловно, коммунистическое обещание, очерчивающее зримые контуры мира, где широкая горизонтальная коммуникация и бесплатный доступ к информации доступны всем. В тексте Г. Мамедова приводятся «кейсы» советских коммунистических обещаний — от самоочевидного примера фантастической литературы до — на первый взгляд антисоветских и антикоммунистических — практик «вненаходимости» (понятие из монографии А. Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение»).

Другие тексты раздела продолжают ряд примеров «коммунистических обещаний». Выше мы уже упоминали имманентное существование из статьи Н. Багдасаровой — в этом аффекте сплавлены как реакция на «коммунистические обещания» (мобилизационное усилие, приподнятое ожидание коммунизма), так и собственно «коммунистическое обещание», поскольку вовлеченность, неотчужденность, «гражданская сознательность» с необходимостью должны стать психологическими буднями обитателя «светлого будущего» [7]. В других статьях раздела представлены исторические примеры, — советские «коммунистические обещания» могли являть себя в форме институциональных образований, общественных движений, футуристической публицистики. Важный для истории Бишкека и Кыргызстана пример детально рассматривается в статье Мохиры Суяркуловой «Передовая периферия: фрунзенское ОКБ ИКИ как «закономерная случайность» позднесоветского развития». Это легендарное Особое конструкторское бюро, производственная база московского Института космических исследований АН СССР (1960-е — 1990-е гг.). Именно во Фрунзе во множестве изобретались и собирались уникальные приборы, которые затем летали в космос и исследовали Луну, Венеру, Марс и комету Галлея. Это было масштабное предприятие, на котором работали около 1500 человек. Выясняя, каким образом «непрофильный», казалось бы, Фрунзе стал центром высокотехнологичного космического приборостроения, М. Суяркулова предлагает понятие закономерная случайность: факт, что ОКБ укоренилось именно во Фрунзе, случаен, но стечение обстоятельств, приведших к этой случайности, вполне закономерно и обусловлено, помимо других факторов, экономическими преобразованиями страны в послевоенный период. То есть в СССР, наряду со специализацией регионов, наличествовали обстоятельства, способствующие их производственной гибкости. Что же касается центрального понятия раздела, то пример ОКБ ИКИ, как пишет авторка, «воплощает в себе сразу несколько обещаний коммунизма — обещание космоса как общечеловеческого пространства познания, обещания социалистического развития Киргизии и всех стран «освобожденного Востока» и обещание неотчужденного труда, сочетающего в себе качества творческой, интеллектуальной работы и промышленного производства». То есть мы вновь возвращаемся к «имманентному существованию» (полюсу, противоположному отчуждению), — как и в примере из текста Михаила Мыльникова «Утопия советского экологического проекта и «зелёный» коммунизм», в котором анализируется не только государственная экологическая политика в СССР, но и низовые природоохранные движения — организованные как студенчеством, так и представителями научного сообщества. В том числе в статье рассматривается амбициозный экспериментальный проект эко-благополучного города «Экополис» (опробованный на подмосковном Пущино, с участием местного населения). Нам этот проект особенно интересен тем, что одним из авторов и вдохновителей «Экополиса» был кыргызстанский философ А. А. Брудный, о научной работе которого уже упоминалось в связи со статьей Н. Багдасаровой «Личность. Общее. Общение...». Наконец, Михаил Кербиков в статье «Мечты о будущем: по материалам ярославской региональной прессы 1960-х гг.» анализирует оттепельную прессу и находит в ней множество ярких примеров футуристической публицистики. Советские граждане были убеждены в том, что их ждет не просто светлое, но феерическое будущее: быт достигнет высших степеней комфорта, пьянство и взяточничество исчезнут — как и государственные налоги, — и уже в 1965 году ярославцы будут совершать кругосветные полеты на ракетоплане. М. Кербиков наглядно показывает, что повышение интенсивности фантазии было вызвано повышением уровня жизни населения во второй половине 1950-х гг., — растущие объемы производства продуктов питания, одежды, массовое жилищное строительство казались, безусловно, наиболее прочными коммунистическими обещаниями.

Вообще, понятие «коммунистическое обещание» может объять советское как таковое. Советское не было коммунистическим, но обещало коммунизм. Сегодня, пытаясь подобрать адекватные «понятия о советском», мы пытаемся понять и то, почему и каким образом обещание не осуществилось, и что поможет его осуществить в будущем. Потому что «будущее — единственная наша цель».

 


 

[1] В первом альманахе Штаба «Вернуть будущее» (2014) целый раздел был посвящен осмыслению различных советских опытов и практик как «будущего-в-прошедшем». Советскому радикальному воображению был также посвящен и наш сборник «Бишкек утопический» (2015).

[2] Вот лишь несколько подобных публикаций: С. Абашин, «Советский кишлак: между колониализмом и модернизацией» (2014); А. Юрчак, «Это было навсегда, пока не кончилось» (2014, английское издание — 2006); А. Бикбов, «Грамматика порядка: Историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность» (2014); сборники «Время, вперед! Культурная политика в СССР» (2013) и «СССР. Жизнь после смерти» (2012).

[3] Антиколониальное восстание 1916 года было спровоцировано решением царских властей о привлечении к тыловым работам на фронтах Первой мировой коренного населения Туркестана. На территории современного Кыргызстана негативное восприятие этого решения было усилено недовольством местного населения царской политикой переселения, в результате которой у коренного населения отчуждались лучшие пастбища в пользу переселенцев из центральной России. На севере Кыргызстана, на территории современных Чуйской и Иссык-кульской областей, сопротивление местного населения приобрело особенно ожесточенный характер. Для подавления восстания были задействованы армейские части. Спасаясь от жестокости карательных отрядов, огромные массы кыргызского населения вынуждены были бежать в Китай. Во время перехода через горные перевалы многие из беженцев погибли.

[6] Центральный государственный архив политической документации Кыргызской Республики.

[7] См.: «Моральный кодекс строителя коммунизма» (принят на XXII съезде КПСС в 1961 году).